Такъ расказывалъ Князь Іоаннъ Александровичь Симеону Гордому, и Ѳеодоръ Красный замѣтилъ смущеніе въ лицѣ Московскаго Князя. Ласкатель Татарскихъ Хановъ не могъ спокойно слышать о великодушномъ самоотверженіи иноземца, гонителя Татаръ, защитника Русской земли. Ѳеодоръ съ тайнымъ негодованіемъ смотрѣлъ на Симеона. Благоволеніе Хановъ, на которомъ Симеонъ утверждалъ свою власть, казалось презрѣннымъ титломъ въ глазахъ Князя Ѳоминскаго, и въ сію минуту благородной гордости, Ѳеодоръ лучше бы рѣшился пасть отъ мести Татаръ, подобно Михаилу и Александру Тверскому, чѣмъ величаться покровительствомъ ихъ, подобно Симеону. Великій Князь Московскій еще недавно прибылъ изъ Орды, гдѣ смиренно кланялся предъ братоубійцею, хищникомъ Ордынскаго престола, Чанибекомъ; но скрывалъ свое униженіе горделивостію предъ Русскими Князьями, и вознаграждалъ самовластіемъ всѣ пожертвованія для честолюбія. Сердце Ѳеодора стѣснилось тяжкимъ опасеніемъ: одно слово Симеона могло похитить его надежду на счастіе -- и предчувствіе сбылось!
Чрезъ нѣсколько дней, Ѳеодоръ пораженъ былъ вѣстію, что Евпраксія уже невѣста Князя Московскаго.
Она должна была безмолвно повиноваться родителю; Великокняжескій Московскій престолъ, могущество и знаменитость потомка Рюрикова -- рѣшили участь ея. Довольно было Симеону избрать ее, чтобы назваться ея женихомъ. Ѳеодору осталось сѣтовать и покинуть Смоленскъ, или быть свидѣтелемъ торжества счастливаго соперника.
Вѣсть о Державномъ женихѣ и объ отъѣздѣ Ѳеодора Краснаго, повергла Евпраксію въ жестокую скорбь; но, стараясь скрывать тоску отъ родителя, она даже не смѣла открыться добродушной Княгинѣ, своей теткѣ, зная, что и она не поколеблется предпочесть Великаго Князя Московскаго Князю Ѳоминскому. Уже Симеонъ подарилъ Волоколамскъ въ удѣлъ отцу ея, и Ѳеодоръ Святославичь перемѣнилъ званіе Намѣстника на титло Удѣльнаго Князя. Евпраксія искала уединенія, чтобы заранѣе оплакать свой жребій; удаляясь отъ подругъ, она одна бродила подъ тѣнію густыхъ яблонь Княжескаго сада; иногда заставали ее сидящею подъ деревомъ у пруда, обсаженнаго шиповникомъ; она обрывала алые листочки, кидала ихъ на струи, и вздыхая, смотрѣла имъ въ слѣдъ, какъ будто бы вмѣстѣ съ ними отлетали радости ея жизни.
Въ одинъ вечеръ, она долго не возвращалась въ свой теремъ; встревоженныя боярышни побѣжали въ садъ; мѣсяцъ высоко поднялся на чистомъ небѣ, сіяя на дремлющую поляну и кустарники. Въ тишинѣ ночи ни одинъ листокъ не шевелился, ни одна струя не шелохнулась на прудѣ, сравнявшемся какъ стекло. Евпраксія сидѣла подъ любимымъ своимъ деревомъ, и что-то чудное совершалось надъ нею. Она была погружена въ глубокій сонъ, но яркій свѣтъ мѣсяца падалъ прямо на лице ея, и проникаемое лучами таинственнаго свѣтила, оно выказывалось въ необыкновенной бѣлизнѣ, какъ будто бы мраморный ликъ. Уста ея были сомкнуты и подернулись мертвенной блѣдностью, но глаза открыты и недвижимы. Испуганныя симъ зрѣлищемъ, сначала не смѣли подойти къ ней; уже думали, что она бездыханна, однако ободрились. Евпраксія произнесла нѣсколько невнятныхъ словъ, и опомнилась на рукахъ подругъ своихъ, когда, называя ее по имени, онѣ отвлекли ее отъ дерева, подъ коимъ она сидѣла.
Сіе происшествіе не имѣло другихъ послѣдствій, кромѣ томной блѣдности, заступившей румянецъ въ лицѣ Евпраксіи. Ея родные не считали нужнымъ извѣщать о семъ жениха, ожидавшаго ее въ Москвѣ; полагали, что она могла печалиться о разлукѣ съ домомъ отеческимъ, могла задумываться о перемѣнѣ судьбы, и что болѣзненный припадокъ былъ только случайный. Скоро прибыла она въ Москву съ отцемъ своимъ, и вступила въ свѣтлыя палаты своего жениха, на берегу Москвы рѣки, за Кремлевскими стѣнами, именуемыя Дѣтинцемъ, устроенныя нѣкогда для дѣтей Великокняжескихъ, но со времени ветхости стараго дворца избранныя для жилища Симеонова.
Евпраксію встрѣтила въ Дѣтинцѣ прибывшая изъ Твери Княгиня Анастасія, вдова злополучнаго Князя Александра Михайловича, бывшаго Великимъ Княземъ Московскимъ, въ послѣдствіи Тверскимъ, и погибшаго въ Ордѣ. Съ нею была прелестная дочь ея, Княжна Марія, живое изображеніе доблестнаго отца. Симеонъ, вѣроятно чувствовалъ упреки совѣсти за наущенія, коими онъ способствовалъ гибели Александра и сына его въ Ордѣ, и желалъ, сколько могъ, примиришься съ его тѣнью, покровительствуя оставшемуся семейству погибшаго, даже упросивъ Хана не брать съ Тверскаго Княжества дани.
Вся Москва была наполнена молвою о приближавшемся бракосочетаніи Великаго Князя; но красота Государевой невѣсты казалась измѣняющеюся. Самъ Симеонъ началъ думать, что Евпраксія изнемогаетъ; въ глазахъ ея не видѣлось прежняго блеска, на щекахъ румянца; но при всемъ томъ Евпраксія была еще прелестнѣе множества красавицъ Москвы. Съ горестію, но безъ ропота приближалась она къ перемѣнѣ своего жребія. Наступилъ день, ожидаемый Симеономъ и Москвою. Евпраксія облечена въ вѣнчальныя златотканныя ферязи: уже въ Соборномъ храмѣ зажжены брачные свѣтильники; два сорока соболей лежатъ на подножіи жениха и невѣсты, совершенъ священный обрядъ; хмель и ячмень сыплются изъ златаго ковша на главы новобрачныхъ въ дверяхъ Собора; поѣздъ Княжескій возвратился въ Дѣтинецъ, при шумныхъ восклицаніяхъ радостнаго народа. Евпраксія уже Великая Княгиня Московская, уже супруга Симеона.
Новобрачные сидятъ подъ образами у красныхъ оконъ свѣтлой палаты. Веселые гости свадебнаго пира величаютъ молодую Княгиню; но она, какъ будто отягченная жемчужнымъ челомъ съ изумрудами, потупивъ взоры, не молвитъ ни слова, и вдругъ, прижавъ къ персямъ свою бѣлую руку, блѣдная, какъ лилія, отторгнутая отъ стебля, поникла на плечо сидящей возлѣ нея свахи-Боярыни. Симеонъ, удивленный сей нечаянностію, заботится о юной супругѣ, но гнѣвно и подозрительно смотритъ на окружающихъ. Встревоженные гости съ безпокойствомъ и страхомъ озираются другъ на друга, думая, не успѣли ли злоумышленники подсыпать вреднаго зелья, испортить волшебствомъ молодую.
Княгиню относятъ на рукахъ въ почивальный чертогъ, который отъ осѣненія брачнаго одра иконами, и стрѣлами позлащенными, съ висящими на нихъ соболями и другими знаками богатства и плодородія именовался сѣнникомъ. Тамъ, освобожденная отъ всѣхъ украшеній, въ одной бѣлоснѣжной сорочкѣ, она положена на шелковомъ пуховикѣ, укрыта атласнымъ одѣяломъ. Юныя дѣвицы обмахиваютъ ее хвостами собольими; соборный Іерей читаетъ надъ нею молитву отъ наговора. Наконецъ всѣ удалились; при Княжнѣ осталась одна престарѣлая сваха Боярыня. Между тѣмъ, какъ въ палатахъ Княжескихъ идетъ розыскъ и допросы; старушка, вздыхая, вздремала, сидя на мягкомъ коврѣ широкой лавки... вдругъ слышится стукъ, Боярыня-сваха встрепенулась, и услышавъ голосъ Великаго Князя Симеона, спѣшитъ отпереть завѣтную дверь,-- и поговоривъ съ нимъ шопотомъ, удаляется. Новобрачный остался въ глубокой думѣ. Онъ не знаетъ, кого обвинять въ зломъ умыслѣ, но подозрѣніе наиболѣе падаетъ на Княгиню Тверскую, вдову убіеннаго въ Ордѣ Князя Александра Михайловича. Совѣсть уличаетъ Симеона, что несчастная Княгиня имѣла право ненавидѣть его. Онъ призвалъ Ханскій мечъ на доблестнаго ея супруга. Симеонъ увѣряетъ себя, что Княгиня могла погубить въ Евпраксіи счастіе своего гонителя.