Полная луна свѣтитъ въ широкое окно Княжескаго сѣнника, и какъ будто прозрачнымъ, серебристымъ покрываломъ, облекаетъ лице Евпраксіи. Симеонъ приближается къ ложу; но, коснувшись руки Евпраксіи, чувствуетъ, что она холодна; алые уста поблѣднѣли, долгія, темныя рѣсницы слегка опустились на глаза полуоткрытые и неподвижные.... однако же она дышетъ.... тяжело дышетъ. Симеонъ откидываетъ покрывало... лебединая грудь Евпраксіи, какъ волна, подъемлется подъ тонкимъ покровомъ, но тихо и изрѣдка, а лице, какъ будто восковое бѣлизиною, представляло покоющуюся въ мертвенной тишинѣ.
Великій Князь призываетъ сваху-Боярыню, сѣнныхъ дѣвицъ Евпраксіи и престарѣлаго Гречина, Митрополитова врача, опытнаго въ цѣлебномъ искусствѣ. Опасаясь за жизнь Евпраксіи, онъ поручаетъ супругу попеченіямъ ихъ.... между тѣмъ осматриваютъ брачную палату, чаши, столовыя блюда, Великокняжеское ложе, не не подкинуто ли вреднаго зелья, и ни находятъ признаковъ порчи; угрозы Симеоновы заставляютъ блѣднѣть приближенныхъ къ нему.
"Княгинѣ душно въ чертогѣ! дайте ей освѣжиться!" говоритъ врачъ; и вотъ выводятъ Евпраксію изъ чертога, въ Великокняжескій садъ, гдѣ раскинутъ наметъ изъ пестрой камки, на лужайкѣ.
Не спится одинокому супругу въ чертогѣ Великокняжескомъ; дума за думою летаетъ къ одру его въ тишинѣ ночи -- и Симеонъ не смыкаетъ глазъ; то предается скорби, то пылаетъ негодованіемъ; въ устахъ его молитва и проклятія зложелателямъ. Еще на дворѣ Великокняжескомъ не раздался крикъ предвѣстника утренняго; спитъ будящій пѣтелъ, завернувъ голову подъ крыло на нашестѣ, но Великій Князь уже всталъ съ одра въ тишинѣ ночи, и покрывъ голову шитою изъ шелка и золота татарской тафьей, а сверхъ полукафтанья набросивъ бархатный охобень, идетъ въ садъ. Мѣсяцъ, какъ серебряный шаръ въ темносинемъ небѣ, освѣщаетъ тропинки сада и наметъ, вдругъ Симеонъ, взглянувъ на холмистый скатъ къ пруду, увидѣлъ странный, бѣлѣющій призракъ. Озаренное сіяніемъ луны, легкое покрывало развѣвалось вѣтеркомъ, закрывая неизвѣстное существо. Симеонъ приближается, и видитъ -- Евпраксію, или лучше сказать, тѣнь ея. Лице ея, обращенное къ лунному свѣту, казалось безжизненнымъ, глаза потускли; она представилась могильнымъ призракомъ, и тихими шагами прямо приближалась къ Симеону, но съ такою легкостію, какъ будто бы несъ ее вѣтерокъ. Симеонъ отступилъ отъ ужаса. "Мертвецъ!" воскликнулъ онъ. И въ самомъ дѣлѣ, былъ часъ суевѣрныхъ видѣній: земля нѣжилась луннымъ сіяніемъ въ теплотѣ лѣтней ночи; блестящая полоса, какъ искрометный глазетъ, опоясывала темный прудъ, и въ сумрачной высотѣ неба стоялъ туманъ, среди котораго, какъ Ангелъ ночи, смотрѣлъ на землю полный мѣсяцъ, и что-то таинственное разливалось въ его свѣтѣ; цвѣты блѣднѣли подъ сіяніемъ, деревья и кустарники какъ будто окинутые волшебною сѣтью, казались погруженными въ сонъ. Великій Князь, не вѣря себѣ, слѣдуетъ взорами за Евпраксіею.... Она подходитъ къ стѣнѣ, и съ воздушною легкостію безтѣлеснаго существа, поднимается по выдавшимся бревнамъ, всѣ выше и выше, къ изумленію Симеона, и очутилась у ограды крытыхъ переходовъ большого терема; идетъ по тонкой жерди перилъ, такъ, что съ каждымъ шагомъ можетъ оборваться внизъ, и появилась возлѣ жилья Тверской Княгини. "Это призракъ!" повторяетъ Симеонъ, неподвижный отъ удивленія. "Это мертвецъ! Что свершилось съ Евпраксіей? Но она что-то говоритъ." -- Симеонъ прислушивается къ словамъ ея; вѣтеръ относитъ тихіе звуки, и едва можно было разслушать:
-- "Князь мой, Ѳеодоръ!... лютая судьба моя!... Ѳоминское было бы раемъ... разорвись мое покрывало, какъ сердце...." --
Она разорвала покрывало, и нѣсколько времени стояла тяжело вздыхая. Симеонъ приблизился, чтобы не проронить ни одного слова; вдругъ вздохи Евпраксіи обратились въ нѣжные звуки тихаго пѣнія; она пѣла:
"Меня выдалъ не п о сердцу мой отецъ,
Не сряжала меня матушка родная,
Тяжекъ, тяжекъ злато-Княжескій вѣнецъ!
Дай, несчастной мнѣ, пріютъ -- земля сырая.