-- Так точно, сударь, -- отвечала хозяйка, смущенная придворной ливреей.
-- Эти посетители были: сам император с своим гофмаршалом. Можно ли мне будет поговорить с тем мальчиком, который заплатил за них деньги?
Хозяйка чуть в обморок не упала и позвонила мальчика. Лакей передал мальчику сверток с пятьюдесятью наполеондорами и сказал ему:
-- Господин гофмаршал поручил мне передать вам, что если вы желаете о чем-либо попросить его для себя, ему будет приятно быть вам полезным.
Такая же сцена разыгралась и в магазине, где продавались вазы. Камер-лакей, войдя туда, обратился к самому хозяину:
-- Вас требуют, сударь, сию же минуту во дворец с теми двумя вазами, которые недель шесть тому назад, утром, его величество государь император лично торговал в вашем магазине. Только тогда с их величеством обошлись у вас слишком грубо!..
-- Ах, Боже мой! Он велит меня расстрелять!.. -- в ужасе вскрикнул тот. -- Ну, что ты наделала? -- накинулся он на жену. -- Перед кем ты осуждала политику и бранила правительство? Перед его величеством императором! Ты никогда не удержишь своего проклятого языка; сколько раз я просил тебя об этом!.. Ах, Боже мой! Теперь кончено, меня отведут на Гренельскую площадь!..
Бедняк почти обезумел от страха, несмотря на то, что камер-лакей всячески его успокаивал. В Тюльери его тотчас же ввели в кабинет императора; стоя перед ним, бедный торговец так дрожал, что едва держался на ногах.
-- А, сударь, наконец-то, вас отыскали!.. -- сказал Наполеон, едва удерживаясь от смеха, -- очень рад вас видеть.
Он молча вынул из бюро восемь банковых билетов, каждый в тысячу франков, подал их купцу, который не осмелился взять их, и прибавил отрывисто и сердито, как он делал, когда собирался побранить кого-либо: