-- Встань, я не сержусь. Я сам виноват: мне не следовало дотрагиваться до вашего картофеля.
-- Ах, ваше величество! Возьмите, возьмите вот эту картошку, она спелее других; нет, вот эту, -- она еще крупнее... Ах, я несчастный! Возьмите все, государь!
И солдат одну за другой подавал ему все картофелины, которые он руками отрывал в угольях.
-- Ты сожжешь себе руки, несчастный, -- сказал ему Наполеон, -- оставь у себя картофель, я уж не голоден.
-- Ах, государь! Взгляните только, как эта запеклась. Я -- разбойник, простите меня, государь, простите!
Потом он ухватился за полу императорского редингота и осыпал ее поцелуями. Желая окончить эту сцену, которая могла сделаться гибельною для солдата, если бы ее увидели, Наполеон нетерпеливо сказал ему:
-- Да замолчишь ли ты, пустишь ли ты меня? Или я рассержусь!
И, оттолкнув его, он тихо прибавил:
-- Говорю тебе, что я прощаю тебя и не сержусь; будь покоен и за настоящее, и за будущее. Но не говори об этом никому.
6-го июля, в три часа утра, он был уже на лошади и объезжал местность перед центром своей армии.