-- Потому, что ему предназначено нести тяжкое бремя на своих плечах.
Наполеон в то время как бы предчувствовал плачевный конец этого принца, умершего во цвете лет, вдали от родной земли. Если б он был частным человеком, то не был бы изгнан из своего отечества, и, может быть, родной воздух предохранил бы его от той болезни, которую суровость чуждого климата сделала неизлечимою.
Наполеон и дети
При всей своей гениальности, при всем своем уме Наполеону было не под силу покорить детскую натуру и овладеть ее умом и воображением. Когда сын Наполеона подрос немного, настолько, что мог сидеть на коленях сам и выражать удовольствия и неудовольствия, Наполеон приказал приносить его к себе ежедневно во время завтрака. Тут он сажал на колени ребенка и начинал производить над ним род каких-то опытов, желая посмотреть, как принц будет поступать в том или другом затруднительном положении. Наполеон поил ребенка водой, разбавленной вином, смазывал ему губы каким-нибудь вкусным соусом или сладким сиропом. Присутствовавшая здесь же гувернантка, г-жа Монтескье, только ужасалась и всплескивала руками, а Наполеона это страшно забавляло, и он хохотал до упада вместе с развеселившимся ребенком.
Император вообще издавна любил, чтобы во время завтрака его окружали племянники. Он разговаривал с ними, смеялся, всячески баловал, но иногда и дразнил, чтобы посмотреть, что станет делать ребенок...
Часто Наполеон завтракал вместе с трехлетним сыном своего старшего брата, Людовика. Наполеон сажал ребенка к себе на колени, и они оба ели одной вилкой. Как-то раз после завтрака Наполеону подали черного кофе. Увидев чашку, ребенок потянулся к ней и отхлебнул горькой жидкости. Он сразу сделал гримасу, заплакал и с досадой оттолкнул от себя чашку. Император засмеялся и сказал одному из своих приближенных:
-- Его воспитание еще далеко не кончено!.. Он совсем не умеет притворяться.
Обманщик
После московских бедствий, в начале 1813 года, Наполеон, желая лично узнать чувства народа, задумал обойти предместья столицы, начиная с предместья св. Антуана.
В сопровождении только адъютанта, потому что гофмаршал был болен, он сел в фиакр и велел везти себя на площадь Бастилии; там, выйдя из фиакра, он отправился по Шаройской улице. В конце улицы он остановился около каменщиков, работавших у строившегося дома. Один из рабочих, взглянув на него, вдруг вытянулся перед ним в струнку.