Несколько дней спустя после своего посещения, Наполеон сказал, что он намерен побывать у своей воспитанницы и представить ее своим верным. Девушку застали дома; она уже успела узнать имя своего благодетеля и, растроганная не прежним его величием, а его настоящими несчастиями, старалась оказать знаменитому гостю возможно лучший прием: она подала финики и воду из источника в саду.
-- Государь, -- сказала она Наполеону, -- вы видите, что я вас ждала. Но, к несчастию, я была предупреждена о вашем посещении слишком поздно, а то, верно, угостила бы вас лучше.
-- И я побранил бы вас за это, -- возразил император. -- Если я приду, то не хочу ничего более, кроме превосходной воды. Вдобавок же, я отставной солдат, а у нас не всегда бывают финики и вода, -- это мне отчасти известно.
С этого дня Наполеон всякий раз, как прогуливался в той стороне, останавливался у домика Генриетты, а та подходила к двери, подавала ему великолепный букет, стакан воды, и он, поговорив с нею кое о чем, продолжал прогулку с своими спутниками, не переставая разговаривать с ними о характере, уме и вежливости этой молодой англичанки.
В следующем году Наполеон стал чувствовать припадки той жестокой болезни, которая, наконец, свела его в могилу. Генриетта, не видя более своего благодетеля, каждый день приходила в Лонгвуд осведомляться об его здоровье и, передав свой букет одному из служителей дома, печально возвращалась домой. Однажды, в то время, как она сидела в саду, ей послышался стук коляски. Она перебежала дорогу и встретилась с Наполеоном. Лишь только она взглянула на него, как лицо ее тотчас же стало печальным.
-- Ты находишь, что я очень переменился, дитя мое? -- сказал он ей кротко.
-- Да, государь, правда, но теперь, ваше величество выздоровеете совсем.
-- Сомневаюсь, -- проговорил император, недоверчиво качая головою. -- Во всяком случае, ты видишь, что сегодня мне вздумалось посетить тебя.
Действительно, он вышел из коляски и, опершись на руку своего гофмаршала, вошел в хижину.
-- Дай мне чашку воды, милая Генриетта; она несколько утишит огонь, пожирающий меня здесь, -- сказал он, поднеся обе руки к своей груди.