Въ этотъ день вечеромъ, солнце сѣло такъ же красно, какъ и встало. Небо было безоблачное; не слышно было ни малѣйшаго дуновенія вѣтра. О морозѣ не было ни у кого и въ мысли. Зервія Гонъ вышелъ на минуту изъ смрадной хижины Суипа и грустно смотрѣлъ на чахлую маленькую пальму. Хотя она была еще жива, но казалась требующей погребенія. На нѣсколько миль вокругъ не было другихъ деревьевъ. Со всѣхъ сторонъ виднѣлись песокъ и скудная, выгорѣвшая трава. Хижина Суипа стояла въ такомъ уединенномъ мѣстѣ, что часто цѣлую недѣлю никто не проходилъ мимо нея. Отъ маленькой чахлой пальмы глаза Зервія Гопа перешли на отдаленный городъ, еще освѣщенный пурпурнымъ заревомъ солнечнаго заката. Зрѣлище города, гдѣ еще дымились трубы, успокоительно подѣйствовало на волонтера-сестру милосердія среди угнетавшаго его одиночества. Онъ думалъ о томъ, какъ много людей любили другъ друга въ этомъ несчастномъ городѣ. Мало-по-малу мысли его перешли и на его собственныя страданія. Но тутъ громкія рыданія Суипа заставили его вернуться въ хижину. Негръ былъ очень плохъ. Зервія Гопъ послалъ за докторомъ Дэръ. Она не являлась, а Суипъ былъ въ такомъ положеніи, что его нельзя было оставить, и Гопъ занялъ свое обычное мѣсто при больномъ.
Спустя нѣсколько времени, когда можно было покинуть на минуту паціента, Зервія снова вышелъ изъ хижины. Ночной воздухъ былъ прохладнѣе и утомленный Гопъ дышалъ имъ съ неописанной отрадой. Вокругъ все спало: песокъ, чахлая пальма болота. Въ отдаленномъ городѣ свѣтились сотни освѣщенныхъ оконъ. Тамъ сотни любящихъ сердецъ ухаживали за больными, плакали о мертвыхъ и радовались о выздоравливающихъ. Тамъ глаза, закрывающіеся навѣки, впивались въ послѣдній разъ въ глаза любимыхъ людей, которые съ радостью умерли бы за нихъ: рука крѣпко сжимала другую руку, вырвавшую ее изъ объятій смерти. А гдѣ нибудь, въ счастливомъ жилищѣ выздоровѣвшаго больнаго, уста, разлученные заразой, снова сливались въ блаженномъ поцѣлуѣ.
Зервія думалъ обо всемъ этомъ. Онъ никогда не чувствовалъ гнета одиночества такъ сильно, какъ теперь. Ему казалось, что тутъ тяжело умирать. Онъ скрестилъ руки и, смотря на небо, произнесъ:
-- Боже всевидящій! долгъ велитъ мнѣ оставаться здѣсь. Я пріѣхалъ на югъ, чтобъ исполнить мой долгъ. Ужели я его покину потому, что онъ распустилъ обо мнѣ непріязненный слухъ? Ты, Господи, не покинулъ меня, поэтому и я не уйду отсюда.
Онъ вернулся въ хижину на крикъ негра. Злой недугъ и сестра милосердія вступили, словно два живые противника, въ отчаянную борьбу. Бѣлыя южныя звѣзды заблестѣли на небѣ. Какъ ясно и чисто онѣ свѣтились! Зервія видѣлъ ихъ въ окно. Онѣ казались славными, здоровыми, святыми. Онъ вспомнилъ, что однажды, войдя въ церковь въ воскресенье, много лѣтъ тому назадъ, онъ слышалъ, какъ проповѣдникъ объяснялъ, что слово святость значитъ духовное здоровье. Онъ недоумѣвалъ, что значитъ быть святымъ и кого называютъ святымъ. Вѣроятно, добрыхъ женщинъ и честныхъ людей, которые никогда не совершали преступленій. Занятый этими мыслями, онъ часто переводилъ свой взглядъ съ холодныхъ звѣздъ на мерцавшіе въ городѣ огоньки. И тѣ, и другіе замѣняли для него общество и онъ чувствовалъ себя не столь одинокимъ. Вдругъ раздался въ городѣ звонъ церковныхъ колоколовъ; вѣроятно, прихожане собирались и ночью, чтобъ молить небо о прекращеніи заразы. Прошелъ понедѣльникъ, прошелъ и вторникъ, но никто не являлся изъ города въ одинокую хижину и сестра милосердія все еще боролась съ злымъ недугомъ изъ-за бѣднаго негра. Зервія имѣлъ при себѣ необходимыя лекарства и дѣлалъ все, что возможно, для спасенія больного. Онъ не спалъ и почти ничего не ѣлъ. Онъ ухаживалъ съ любовью матери за человѣкомъ, который предалъ его на позоръ всему городу.
Въ ночь на среду, негръ вдругъ вскочилъ, протянулъ руки и громко воскликнулъ:
-- Мистеръ Гопъ! Мистеръ Гопъ! Я не хотѣлъ вамъ причинить вредъ!
-- Вы мнѣ не сдѣлали никакого вреда, отвѣчалъ Зервія:-- никто мнѣ не дѣлалъ въ жизни вреда, кромѣ меня самого. Не думайте объ этомъ.
Суипъ протянулъ свою дрожащую руку; Зервія взялъ ее. Наступило молчаніе. Лампа погасла и оба остались въ темнотѣ.
Наконецъ, Зервія Гопъ почувствовалъ, что рука негра похолодѣла.