Онъ вынесъ его изъ хижины и похоронилъ подъ чахлой маленькой пальмой. Тяжело было одному рыть могилу. Онъ не могъ вырыть ее глубоко и у него не было гроба. Окончивъ работу и утоптавъ землю надъ свѣжей могилой, онъ почувствовалъ себя до того истощеннымъ, что самъ легъ на пескѣ. Было сыро и темно. Одиночество болѣе, чѣмъ когда-либо, его давило.
Отдохнувъ немного, онъ хотѣлъ тотчасъ отправиться въ городъ. Жажда видѣть живыхъ людей овладѣла имъ всецѣло. Онъ всталъ и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, но силы ему измѣнили и онъ рѣшилъ вернуться въ хижину. Тамъ онъ могъ заснуть до утра, а на разсвѣтѣ уже отправиться въ городъ. Ему отрадно было увидѣть лица ближнихъ, хотя они уже болѣе не улыбались ему, не смотрѣли на него съ сочувствіемъ и довѣріемъ. Но эти люди жили, дышали, говорили, а его утомило быть съ глазу на глазъ со смертью, съ одиночествомъ.
Добравшись до хижины, онъ бросился на постель и заснулъ тяжелымъ, безпокойнымъ сномъ.
На слѣдующее утро, онъ проснулся поздно. Солнце блестѣло и жгло, какъ всегда; птицы громко пѣли.
-- Теперь я пойду, сказалъ онъ громко:-- какъ я радъ, что могу идти.
Онъ всталъ съ постели и направился къ дверямъ, но вдругъ зашатался и упалъ. Не испугъ, а удивленіе показалось на его блѣдномъ лицѣ.
Онъ доползъ до постели и тихо промолвилъ:
-- О, Боже! послѣ всего, что я перенесъ... Ты не повѣришь... но это такъ! У меня тифъ!
Это было въ среду утромъ. Наступила ночь и никто не заглянулъ въ хижину. Прошелъ четверкъ, ничьихъ шаговъ не слышалось на пескѣ. Миновали пятница и суббота -- ничей голосъ не долеталъ до уха больного.
Долгій опытъ дозволялъ ему впередъ опредѣлить и появленіе симптомовъ и послѣдующій ходъ болѣзни. Проходя, мало по малу, чрезъ всѣ фазисы, которые старательно наблюдалъ въ другихъ, онъ отдалъ бы жизнь за блаженное незнаніе. Но его умъ дѣйствовалъ какъ заведенная машина. Онъ здраво взвѣшивалъ всѣ остававшіеся шансы и слѣдилъ съ мрачной увѣренностью за роковымъ ходомъ болѣзни.