-- Но я все-таки попытаюсь.
-- Попытайся, только ничего не выйдет -- зря время потеряешь.
Мы пошли в комнату Николая. Проходя через столовую, я заметил свет в комнате Елизаветы Михайловны. Старуха не спала, она сидела за столом, перебирая какие-то бумаги. Возможно, что это были письма. Мне показалось, что она плачет...
Не теряя времени, я принялся за выполнение моего плана. Я делал невероятные усилия заслужить расположение и доверие Елизаветы Михайловны: я сознательно погубил много прекрасных летних вечеров за постылым преферансом. Не пропускал ни одного дня, чтобы не побеседовать с доброй, но не особенно разговорчивой старухой. О чем только мы с ней не беседовали! Но прошло, однако, не менее двух месяцев, прежде чем я решился заговорить с нею на интересующую меня тему. Возможно, что я еще продлил бы подготовительную работу, но у меня не было времени для этого: я надолго уезжал в Петербург и до отъезда мне хотелось во что бы то ни стало если не получить эти письма, то хотя бы познакомиться с их содержанием и узнать, какое место занимала Елизавета Михайловна в жизни Достоевского в годы его семипалатинской ссылки?
Для решительного разговора с Елизаветой Михайловной я выбрал праздничный день. Мне почему-то казалось, что старые люди бывают добрее и откровеннее в праздники.
Старуха только что пришла от обедни. На мое счастье, у нее, действительно, в этот день было особенно хорошее настроение. После завтрака я сказал ей, что скоро уезжаю и перед отъездом мне бы хотелось поговорить с нею по одному важному делу. Старуха насторожилась. Она больше всего на свете боялась, что у нее будут просить денег. Для этой боязни у нее было оснований более чем достаточно. Давно когда-то она дала взаймы одной своей приятельнице довольно крупную, по ее средствам, сумму и до самой смерти не могла дождаться возвращения долга. Зная это, я успокоил ее, и она приветливо пригласила меня в свою "светелку". Тут уже я пренебрег всякой осторожностью -- прямо и просто сказал Елизавете Михайловне, что хочу поговорить с нею о Достоевском, с которым, я знаю, она была хорошо знакома и некоторое время переписывалась. Я не скрыл, что меня особенно интересуют письма Федора Михайловича.
-- Знаю, знаю, что тебе письма нужны, Коленька. Знаю, что если отдам -- ты их в журнале напечатаешь. Так ведь?
-- Если вы разрешите, напечатаю.
-- Так вот, Коленька, пока я жива -- этому не бывать. Не хочу я, чтобы все знали, что писал мне Федор Михайлыч. Когда умру -- другое дело, пусть все читают. А письма эти я тебе оставлю. Так и в завещании напишу, я уже говорила об этом Настеньке (Настенька -- сестра Елизаветы Михайловны -- Анастасия Михайловна Никитина, у нее в доме жила Неворотова),-- письма твоими будут. А пока я жива, и тебе читать их не дам.
Это было сказано тоном, исключающим всякую возможность каких-либо дальнейших уговоров и просьб, но я все-таки решил попросить Елизавету Михайловну показать мне хотя бы одно письмо. Я уверил ее, что никогда не видал рукописей Достоевского.