-- Полмиллиона! Мама! Кен! Это значит, что я могу играть где и как мне угодно! Это значит, что Кен может писать! Боже мой, ведь при желании мы можем открыть собственный театр в Нью-Йорке. Я сыграю, наконец, те роли, которые так давно привлекали меня. Ибсен, Гауптман, Верфель, Шницлер, Мольер, Чехов и даже Шекспир. Мы назовем наш театр "Американским театром", правда, Кен?
-- Американский театр! -- задумчиво повторила Магнолия. И улыбнулась: -- Американский театр!
Ей было ясно, что никто, кроме нее, не понял, какая ирония звучит в этих словах.
Раздался громкий, протяжный звонок к обеду.
Ким и Кен делали вид, что не замечают жары, мух и талого неаппетитного масла. Они перезнакомились со всеми, начиная от повара и кончая капитаном, начиная от инженю и кончая барабанщиком.
-- Это великая честь для нас, мисс Равенель... То есть миссис Камерон... Ведь мы так много о вас слыхали!
После обеда Ким и Кен осмотрели весь плавучий театр. Кен все еще чувствовал себя неважно. Но восхищение его театром было так велико, что даже он стал экспансивен.
-- Смотри, Ким! Ведь это просто замечательно! Знаешь, мы непременно должны остаться на представление. Нет, кто бы мог подумать! Эти уборные, которые в то же время играют роль жилых комнат!.. Черт возьми!
Элли Чиплей гримировалась в своей уборной, помещавшейся над самой сценой. Она должна была играть в этот вечер в "Дочери плантатора" роль важной дамы, в черном платье и кружевном чепце. Высоких гостей она приняла довольно сдержанно, явно давая им понять, что она не нуждается в их покровительстве. Наклонившись к зеркалу, Элли внимательно изучала свое морщинистое лицо. "И что она может находить в себе хорошего?" -- с удивлением думала Ким.
-- Мама рассказывала мне, что вы играли когда-то Джульетту?