В первое утро услыхав это приглашение Селина не знала, смеяться ли ей или негодовать.
-- Спасибо, но мне, право, не холодно. Я уже почти одета. Сейчас спущусь вниз.
Марта Пуль, видимо, уловила в голосе учительницы нотки, выдававшие, что она шокирована.
-- Пуль и Якоб давно уже на работе. Здесь, за печкой, вы могли бы отлично одеваться.
Селина дрожала от холода, и искушение было велико. Но она сжала губы так крепко, что суровая линия рта выступила еще яснее, и сказала себе упрямо: "Я не пойду вниз одеваться за печкой в кухне, как... как мужики в этих ужасных рассказах из русской жизни".
"Марта так добра и приветлива. Но я не хочу превратиться Бог знает в кого... О, этот корсет словно из льда. Как мне его надеть?"
Герти и Жозина не отличались такой стыдливостью. Каждое утро они хватали свою одежду в охапку и мчались на кухню греться, хотя в их спальне, расположенной рядом с гостиной, было далеко не так холодно, как наверху у Селины. Мало того, девочки Пуль спали в том же самом шерстяном нижнем белье, что носили и днем, так что им оставалось по утрам только накинуть вязаные юбочки, надеть такие же чулки и какие-то таинственного назначения замусоленные помочи.
Одеваться у печки в кухне было обычаем, распространенным во всем Ай-Прери.
В середине декабря, когда Селина осторожно высовывала свой нос из-под одеяла в полнейшей темноте раннего зимнего утра, этот тоненький, прежде белый, как алебастр, носик всегда оказывался красным, как кармин, от жестокой стужи, царившей в доме. Медленно и осторожно высовывалась из-под одеяла голова, потом постепенно и все туловище. Часто вода в ведре оказывалась замерзшей. Одежда такая настывшая, что страшно было дотронуться. Пальцы, завязывавшие тесемки, немели и болели от холода.
"Но я не хочу одеваться в кухне", -- крепилась Селина, негодуя на этот бесполезный глупый "барабан", совсем не обогревавший комнату. (Она даже язык ему показала при этом. Не забывайте, ей не было еще девятнадцати!) Не будем скрывать, что Селина принесла с собой как-то из класса кусок мела и нарисовала на блестящей поверхности "барабана" какую-то дьявольскую рожу; каждый раз, взглядывая на нее, она испытывала большое удовлетворение.