-- Нет. Кажется, не сплю.
Ресницы его тяжелели. Фигурка и лицо приняли, должно быть, от усталости, беспомощный детский вид. Солнце стояло низко. Закат горел и переливался оранжевыми и пурпурными красками. Потом сразу спустились сумерки. Мальчик тяжело привалился к матери, и она укрыла его старенькой шалью. Он еще раз открыл глаза и промямлил совсем сонный: "Не хочу старый... платок... будто девочка", потом откинулся на подостланный ему под голову мягкий узелок и уснул окончательно. В прерии мягко там и сям звенели колокольчики коров; за повозкой Селины застучали копыта лошадей, и какой-то экипаж проехал мимо в облаке пыли. Взаимный поклон. Это Якоб Боомема.
-- Вы никогда не ездили на базар, миссис де Ионг? -- Голубые глаза вытаращены от изумления.
-- А теперь вот еду, мистер Боомема.
-- Это не женское дело, миссис де Ионг. Вы бы лучше сидели дома и посылали туда мужчин.
Селинины "мужчины" глядели теперь на нее из телеги; сонные глазки ребенка и вопрошающие глаза пса.
-- Мои мужчины со мной, -- отвечала она Якобу.
Она всегда была какой-то чудачкой, и Якоб решил что не стоит продолжать беседу.
Она торопила лошадей, не желая сознаться себе самой, что ей страшновато от неизвестности. Дома вдоль дороги попадались все чаще, в окнах мелькали теперь огни. Одной рукой она придерживала спящего мальчика, другой обмотала вожжи вокруг кнута. Затем постлала постель из пустых мешков и старого пальто, чтобы уложить Дирка поудобнее. Наступила ночь.
Повозка приближалась к городу. Селина укуталась в старую шаль, теперь ненужную Дирку, сняла свою шляпу. Она решила ночевать со Слоненком на открытом воздухе в повозке. Им будет неплохо. Там в домах так жарко. И двадцать пять центов, а может быть, и пятьдесят -- за двоих... Сколько часов надо работать в поле, чтобы заработать эти деньги!