Последовал второй припадок. Доктор сказал, что третий, вероятно, окажется последним. Итак, она осталась в постели, все еще мятежная и несломленная. Можно было только удивляться ее воле, горевшей так ярко на едва тлевших развалинах ее тела.
Потому-то возвращение Лотти в родительский дом было невеселым. Когда она вышла из вагона с мягким свертком на руках, содержимое которого можно было безошибочно угадать, Белла и Генри поцеловались с ней и сказали почти в один голос:
-- Мама совсем больна, Лотти. Поэтому, сама понимаешь, тебе невозможно будет держать ее дома.
-- Мама больна? Что с ней?
Они рассказали. И снова повторили:
-- Сама видишь, немыслимо привезти туда ребенка.
-- О да, -- сказала Лотти, не споря, со слабой улыбкой. По-видимому, это показалось ей до того нелепым, что даже не стоило спорить. -- Хотите взглянуть на нее?
-- Да, -- нервно бросила Белла, а Генри спросил:
-- К-как ее зовут?
-- Клер. Правда, славное имя, вы не находите? -- Лотти отвернула край пушистого одеяльца, откуда выглянуло розовое личико Клер, воспользовавшейся неожиданным случаем, чтобы выпростать наружу резвый кулачок.