-- Даже и полночи еще нет, дорогая. Спи с Богом! -- мягко ответил дон Мариано, подходя к носилкам.
-- А почему же ты сам не спишь, папа? Мы здесь, кажется, в полной безопасности. Наши люди могут караулить посменно, и ты мог бы...
-- Нет, моя дорогая, мне не заснуть, пока мы не будем под кровом Марианиты, -- возразил дон Мариано.
-- Марианита... Ах, как она должна быть счастлива! -- со вздохом промолвила девушка. -- Ее жизнь так же цветет, как те луга, по которым мы так любили с ней гулять.
-- Скоро и ты будешь так же счастлива, Гертруда, -- утешал ее отец. -- Вот явится дон Рафаэль и успокоит тебя.
Напуганный болезнью старшей дочери, причина которой крылась в тоске по любимому человеку, дон Мариано давно уже мысленно примирился с политической изменой этого человека и с радостью отдал бы за него дочь, лишь бы сохранить ее жизнь и видеть ее счастливой. Но дон Рафаэль уже почти два года ничем не напоминал о себе и не делал никаких попыток хотя бы на минуту увидеть ту, которую называл своей невестой, даже ни слова не написал ей. Поэтому и отец и дочь были уверены, что молодой человек оказался изменником не только в политике, но и в любви. Однако, желая поддержать в дочери хотя бы луч надежды, дон Мариано старался всячески утешить страдавшую девушку, говоря ей, что ее жених, вероятно, выжидает окончания войны или, по крайней мере, чего-либо такого, что заставило бы его вернуться к невесте.
-- О да, -- с внезапно разгоревшимися щеками и взором подхватила девушка, -- да, он должен сделать это! Он дал мне клятву, что явится, когда я пошлю ему то, что уже послала... Впрочем, может быть, и из этого ничего не выйдет! -- с грустью прибавила она.
-- Выйдет, выйдет, моя дорогая, -- продолжал успокаивать девушку отец. -- Имей еще немножко терпения. Вероятно, он еще не получил твоей посылки, но как только получит, непременно явится и уверит тебя в своей неизменной любви, докажет тебе, что вас разлучили только неблагоприятно сложившиеся обстоятельства и какое-то тяжелое недоразумение.
-- Недоразумение, из-за которого можно умереть! -- произнесла со стоном девушка, вновь опускаясь на подушки и пряча в них лицо, судорожно подергивавшееся от приступа слез.
Между отцом и дочерью наступило тягостное молчание. Но через некоторое время дочь снова прервала его.