-- Не пора ли мне на железную дорогу? -- спросил я, поглядывая на часы.
-- Нет, -- сказал П., -- Вам можно еще пробыть с нами полчаса, и тогда я сам провожу вас до вагона.
Через полчаса, поблагодарив хозяйку, я отправился, и без помощи П., вероятно, опоздал бы. Но кое-как все уладилось. П. втолкнул меня в начинавший двигаться вагон и на ходу протянул руку на прощанье. Вот вам образчик заграничного гостеприимства. Оно не так бурно, как наше, зато гораздо покойнее для пациента.
II
Киль. -- La belle France*. -- Страсбург. -- Физиономия города. -- Французские солдаты. -- Собор. -- Смена караула. -- Дорога из Страсбурга в Париж. -- Таможня. -- Физиономия парижских улиц. -- Экипажи и внешний блеск. -- Общий взгляд на карту Парижа. -- Оранские улицы. -- Уличные типы. -- Парижанки. -- Кофейни и их посетители. -- Елисейские поля и Café chantant**.
* Прекрасная Франция (франц.). ** Кафешантан (букв.: поющее кафе; франц.).
Ветвь железной дороги, поворачивающая с баденской на Страсбург, прерывается в Киле, где путешественников ожидает французский дилижанс, употребляющий не более часу времени на то, чтобы доставить вас через Страсбургский мост на парижскую железную дорогу или в назначенную вами гостиницу. Показалось ли мне, или в самом деле дилижанс покатился побойчее немецких. Вот, наконец, и Рейн, и мост, на средине которого медными, в половицы врезанными буквами написано: "France" {"Франция" (франц.). }. Итак, я во Франции. Так вот она, Франция! La belle France! Посмотрим. Мостовая загремела под колесами дилижанса. Мы в Страсбурге. Наружным видом Страсбург вполне соответствует своему пограничному положению. Это французом прикинувшийся немец, и переход тем менее резок, что оба соседние народа мало-помалу подвергаются взаимному влиянию и перенимают друг у друга. Дома немецкие, большая часть населения говорит дурным немецким языком, хотя все понимают по-французски. Синяя блуза и в Германии почти так же у себя дома, как и во Франции, но зато там не процветает dame de comptoir {продавщица (франц.). } и по улицам нет такого множества солдат. Вот оригинальный тип, который довольно трудно воспроизвести. Нельзя сказать, чтобы французский солдат вообще был очень ловок, он мало выправлен, в массе у них толкотня и на наш взгляд беспорядок, но вглядитесь, и вы заметите то, что называется военной косточкой, а у старых солдат чудный взгляд. У французских баталистов эти черты схвачены необыкновенно верно. К одному глаз не вдруг привыкает, -- к кирпичному цвету шаровар. Точно полинявшее сукно. Молодые франты-офицеры видимо стремятся к алому, -- но напрасно, в форменном цвете столько кирпича, что нет средств от него отделаться. В пестрой, движущейся толпе невольно поражает роскошь блестящих черных волос у женщин низшего класса. Недавно какой-то строгий критик упрекал меня за то, что я два раза в стихах говорю о прекрасных женских волосах. Что ж делать? У всякого свой вкус. Быть может, почтенный критик любит жидкие, кокетством вытеребленные волосы, а меня приводят в восторг сизые, тяжелые змеи, облегающие вокруг смуглых, черноглазых головок страсбургских нянек (bonnes). Гоните от себя лонлакея, он вас поведет смотреть статую маршала Клебера, которой и без того нельзя не видеть, потому что она посередине главной городской площади, и которой если не увидите -- мало потеряете, потащит вас смотреть гулянье, пушки и всякий вздор. Ступайте сами к собору (Мюнстеру {Munster -- кафедральный собор (нем.). }) и, если вы способны понимать средневековое искусство, у вас дух захватит при виде целого и частностей. Из двух башен, как известно, долженствовавших украшать собор, только южная достроена, но этого довольно, чтобы дать понятие о замысле целого.
Основной план всех средневековых соборов неизменен; крест, переходящий в стрельчатую розу. Сколько грации в этой розе! Она вся убрана самым усидчивым и нежным женским рукодельем -- кружевами. Но в том-то и заключается могучая сила средневекового зодчества. Оно умело высказать свой задушевный мотив в самых тесных рамках символа. Перед вами снова возникает лик гольбейновой Мадонны. Вам тяжко, страшно и вместе с тем легко до слез. Это не наши современные здания, в которых холодные камни сплочены с целию укрывать человека в ничего не говорящих клетках от непогоды. Тут, слава Богу, нет внешней цели или, по крайней мере, она вся принесена в жертву идеалу. Этот камень, светло и легко вознесенный верою из праха -- это возвышенная, страстная песнь мистического хора, окаменевшая под небом. Взглянув на сквозящую башню, на тонкие, воздушные колонны, ее облегшие, не веришь глазам. Кажется, от малейшего дуновения все рухнет, -- а между тем все это вечно. На какую бы точку громады ни упал взор, он поражен прелестью исполнения и причудливым вымыслом подробностей. Какая сила! какое искусство! Только бесстрастная тупость и пламенная гениальность способны на такой труд, убийственный своею мелочностию. На площадке у северных дверей прекрасные статуи архитектора Эрвина (баденскаго уроженца) и его дочери, украсившей храм, сооруженный отцом, произведениями своего вдохновенного резца. И старика отца, и себя изваяла она же. Нельзя сказать: учитесь, художники, а можно и должно сказать: будьте чисты духом и веруйте во вдохновение, тогда ваши камни задышат и заговорят. Обыкновенный утренний поезд, отходящий в семь часов из Страсбурга, прибывает в восемь часов вечера в Париж, а экстренный, отправляющейся в полдень, прибывает в десять с половиной часов. Разумеется, я выбрал последний: для меня нет довольно быстрых поездов; а между тем, что делать целое утро до двенадцати часов? Глядеть из окна на площадь и статую Клебера да на проходящий народ, или идти в кофейню играть на бильярде без луз, потешаясь одними карамболями? -- Направо в улице затрещала труба. Ей против меня на гауптвахте откликнулась такая же, и караул высыпал на плацформу. Отдаленная труба трещит все громче и громче, вот и трубач, покачиваясь с ноги на ногу, показался из-за угла, а за ним и красноногий взвод пехоты, с ружьями вольно. А! а! смена караула!?
Однако пора в Париж, догонять чемоданы, которые еще из Гейдельберга прямо туда ускакали. О местности между Страсбургом и "столицею мира", как говорят французы, скажу два слова. Однообразная равнина, по которой все дороги, канавы и межи засажены высокими тополями, придающими стране вид шахматной доски. Множество полей, покрытых свекловицей и в Шампании виноградниками. Там и сям крестьянин в синей блузе погоняет по-русски двух-трех тяжелых лошадей, взрывающих широким плугом желтоватую, глинистую почву. Иногда эту работу исполняет одна огромная лошадь при помощи осленка или коровы. Что касается до станций, они так же мрачны, как немецкие, и можно б вообразить, что едешь по Бадену, если б кондукторы, отворяя дверцы карет, кричали не так отрывисто и звонко: "Nancy!.. Bar le Duc! Châlons-sur-Marne!!.. Epernay!!" {"Нанси!.. Бар ле Дюк!!.. Шалон-сюр-Марн!!.. Эперне!!" (франц.). }. Смеркается, темнеет, через полчаса приедем в Париж. В темных вагонах тяжелых поездов мычат быки и телята, блестящие реверберы чаще освещают дорогу, машина убавила ходу, остановилась. Что такое? "Приехали в Париж". Что ж нас не выпускают? "Верно, в дебаркадере место занято. Выведут тот поезд, тогда и нас введут". Минут через пять и нас вкатили под огромный стеклянный свод, опирающийся на железные стропила. -- Шум, беготня. -- Все бросилось к выходу. А мне еще нужно чемоданы выручать.
Где таможня, мой милый? "Вот здесь, налево. Пожалуйте в комнату для проезжающих. Теперь дверь в таможню заперта, но когда ее отопрут..." Нельзя ли, любезный друг, мне добраться до чемодана, который я вижу через стекло, вон, вон стоит на лавке? -- "Mr! {Mr! -- Сударь! (франц.). } сегодня я не на службе и потому не могу вам быть угодным, а завтрашний день я готов..." Что ты, любезный, -- подумал я, -- белены что ли объелся? Мне нужны вещи сегодня, а не завтра. Человек десять подобных танталов оставались во внутреннем коридоре смотреть в томительной скуке через окно на недосягаемые чемоданы. Возник ропот на медленность таможенных, и каждый вклеил свое словцо, -- но дело не подвигалось. Я посмотрел на часы, двенадцатый час. Наконец, вожделенные двери отворены, и мы бросились на свою законную добычу. "Вам нечего объявлять?" -- Нечего.-- "Все равно, не угодно ли открыть вот этот чемодан. А! а! ничего! закрывайте".