"Прикажете снесть ваши вещи?" -- спросил фактор. -- "Да". -- Наконец-то я выдрался на наружную колоннаду здания. Тележки, тачки так и снуют мимо ног. Омнибусы с разноцветными фонарями смотрят из сумрака ночи, как разноглазые чудовища, дверцы хлопают, лошади ржут, народ кипит во мраке и кричит, как при столпотворении. Дождик хлещет, и все разъезжается. Гляжу, мой молодец свалил вещи при первой колонне и уверяет, что ему некогда. То есть: давай франк и делай с чемоданом что хочешь. -- Черт тебя возьми, много услужил. -- "Я вам приведу извозчика",-- вызвался какой-то блузник.-- "Веди!" -- Жду, отойти нельзя, утащат чемоданы и последнее будет горше первого. -- Наконец фиакр, то есть карета в одну лошадь, является, вещи забраны, и я укрываюсь от дождя. "Куда прикажете?" -- "Boulevard des Italiens, Rue Taitbout, hôtel Taitbout" {"Итальянский бульвар, улица Тэтбу, гостиница Тэтбу" (франц.). }.
После немецких фиакров, не отличающихся проворством, вас поразит быстрота, с которой всякого рода экипажи раскатывают по Парижу. Примите в соображение, что вы едете в четвероместной карете, а везет ее, по большей части, одна лошадь. Впрочем, быстрой езде много способствует превосходная мостовая из квадратами отесанного и чрезвычайно ладно сплоченного камня. Тяжесть экипажа верно рассчитана по средней силе лошади, так что малейшая перемена условий, например, незначительный подъем в гору превращает крупную, размашистую рысь в томительный шаг, сопровождаемый громким хлопаньем бича. Дома огромны и улицы покамест довольно тесны. По всем стенам без окон и по заборам читаешь, при свете газовых фонарей: "Défense de déposer des ordures contre ce mur" {"Запрещается класть мусор у этой стены" (франц.). }, или: "Défense d'afficher" {"Запрещается развешивать объявления" (франц.). }; a там, где этих надписей нет, все залеплено красными, желтыми, белыми и зелеными объявлениями всевозможных родов и видов. Карета остановилась перед воротами, над которыми золотыми буквами написано: Taitbout. -- Звоню. Задвижка щелкнула, одна половинка приотворилась, и я очутился в четвероугольном сарае (vestibule), со стеклянной дверью в комнату хозяев гостиницы и ложей привратника во глубине, куда, при моем появлении, флегматически отправилась огромная ангорская кошка. Каменный пол, газовый ревербер, сонный слуга и привратница, снова уснувшая под качающимся шнурком, которым она только что отворила мне ворота. -- "Комнату!" -- "Пожалуйте во второй этаж".-- Две небольших комнаты, в каждой ковром обтянутый пол, камин с бронзовыми часами под стеклянным колпаком и по стенам гравированные сцены из жизни Наполеона I; во второй, кроме того, кровать под занавесками, в виде палатки. Упоминаю об этих мелочах с тем, чтобы к ним не возвращаться, тем более что они повторяются, с небольшими изменениями, в каждом парижском доме. Нередко vestibule проходной и ведет на мощеный внутренний двор, но это уже в очень больших домах. Однако пора спать. Утро вечера мудренее. Полезу под палатку. Поутру, отправляясь завтракать к Тортони и отдавая привратнице ключ от комнаты, я мимоходом заметил хозяйский завтрак. Все сидели за небольшим столом, и перед каждым стояла фарфоровая чашка, видом и величиной напоминающая наши полоскательные, а в каждой суповая ложка и почти до краев кофе с молоком, в котором плавают куски булки и гренков. Неужели и я буду пить кофе из полоскательной чашки? Выхожу на бульвар. По широкой улице с новыми или обновленными домами в шесть-семь этажей, с превосходно содержимым шоссе посередине и широкими асфальтовыми тротуарами по обеим сторонам, не идет и не едет, а бежит и скачет несметная толпа.
Надо иметь некоторый навык, чтоб, переходя через улицу, не попасть слева под лошадей, когда бережешься их справа. Рябит в глазах от блестящих экипажей и мелькающих желтых омнибусов. -- Дайте кофе! -- говорю я слуге, переступая за порог кофейни с зеркальными стенами и мраморными столиками перед диванами и стульями.
"Сейчас! Не прикажете ли баранью котлетку, английской ветчины, холодной телятины и проч.?" -- Нет. Дайте кофею. -- "Сейчас, -- отвечает garèon {официант, гарсон (франц.). }, ставя предо мной прибор и крикнув отрывисто вбок: café!! {чашку кофе!! (франц.). } -- Вот она, узнаю ее, полоскательная чашка и суповая ложка.
Я поспешил положить все четыре изящными кирпичиками наколонные куски сахару, которые мне подали, и предо мной предстал другой слуга, с огромным жбаном из накладного серебра в каждой руке, Из одного в мою чашку полилась темная, из другого белая струя. Ну, слава Богу! Смесь произведена, и, намазав масла (парижское масло славится свежестью) на булку, я стал черпать столовой ложкой сероватую влагу. Впрочем, это единственное средство напиться кофею, -- ручки у чаши (чашкой стыдно назвать) нет. Впоследствии я узнал, что в иных кофейнях есть огромные чашки с ручками и подаются не столовые, а десертные ложки. Это уже экономия, а настоящее -- вот. Я забыл сказать: по обеим сторонам бульварных улиц, опоясывающих весь Париж, по чертам, отделяющим шоссе от тротуаров, насажены деревья, как это когда-то было на Невском, а в иных местах, по крайней мере с одной стороны, тянутся небольшие липовые аллеи, наподобие тех, что украшают московские бульвары. Решась осмотреть улицу, садитесь в один из извозчичьих фаэтонов. Если на лице кучера приветливая, французская улыбка, подходите смело и садитесь в экипаж, а если на козлах сидит важная особа, да еще читает журнал, и не трудитесь заводить с ним речи -- он только искоса посмотрит на вас и опять погрузится в сознание собственного достоинства, -- он занят. "A l'heure ou à la course?" {"<Оплачиваете> время или расстояние?" (франц.). } -- спросит он непременно. Вам нужно видеть улицы, а торопиться некуда, говорите: à l'heure {время (франц.). }, и будьте уверены, что и конные, и пешие будут обгонять вас. Кажется, сама лошадь понимает роковой звук. А кругом все мчится и несется. Экипажи блестящие, лошади прекрасные, а время от времени попадаются щегольские -- английские, особенно запряженные в собственные экипажи. В Париже нет вещей, связанных лыком, и выражение "дряхлые кареты", столь меткое у нас, здесь совершенно непонятно. Перед омнибусами, почти без исключений, пара серых, отлично содержанных жеребцов, которые иногда раздирают слух своим ржанием, но зато как перышко мчат огромную карету, унизанную в два этажа народом. Не видавши, нельзя себе вообразить, сколько таких омнибусов рыщет по Парижу, но для иностранца, незнакомого с городом, подобный дешевый способ переездов почти не существует. Зато посмотрите, с какой ловкостью взлетел француз на имперьял, -- на ходу, -- и как ему там удобно. У него такое выражение лица, что, кажется, его ничем на свете не озадачишь. Для удобства внешнего вида в Париже сделано все. Даже двухколесные фуры, перевозящие товары и мебель, завешаны расписанными занавесками, за которыми нагруженный хлам не кидается в глаза. Одно неприятно поражает любителя коней: -- кожаные наколенники, попадающиеся беспрестанно даже на славных, кровных лошадях. Может быть, это и предотвращает ушиб переднего колена лошади, могущей споткнуться при быстрой езде или трогании с места огромной тяжести, но, не менее того, очень безобразно. -- Кто любит наружный блеск и роскошь, тот нигде в мире так не насмотрится на них, как в Париже. Зеркальные стены, цветы, резной дуб и орех, красное дерево, бронза, зеркальные стекла, за которыми разложены и развешаны несметные богатства. Не будь здесь столько богатых иностранцев, развозящих предметы роскоши по целому свету, нельзя бы понять, кто может раскупать все это. В громадном городе почти нет дома, в котором бы внизу не было магазина, а главные улицы -- двойные ряды бесконечных магазинов. К этому надо прибавить множество пассажей и Пале-Ройяль, которые и состоят из одних магазинов. Уже одно накопление драгоценных камней и металлов изумительно. Вечером все загорается ярким газовым светом и еще резче выступает со всеми изящными подробностями.
Париж, как известно, состоит из двух почти равных частей, разделенных Сеной, которой обилием воды нельзя похвастать перед Москвой-рекой. Я хотел видеть знаменитые сети для задержания утопленников, но меня убедили стороной, что эти сети существуют только в воображении романистов. Левая, южная сторона города -- старый Париж, а правую, соединенную несколькими мостами со старым, можно, не стесняясь, назвать Парижем наполеоновским. Здесь все напоминает эпоху первой Империи и все подверглось влиянию новой. Не хочу сказать, чтобы и на южной части не отразилось это влияние, но вполне наполеоновская часть города северная. Тут и знаменитая новая улица Rivoli с Лувром, увеличенным вдвое, и с громадными новыми домами насупротив, вытянутыми до такой степени в струнку, что когда вы с одной стороны вступите под своды арок, которыми эти здания обращены на улицу, глаз видит одну бесконечную галерею. Напрасно прибавлять, что под этими арками, sous les arcades, более чем на версту блистают друг возле друга всевозможные магазины, выставки, гостиницы, кофейни и проч. Середину зданий, подделанных под стиль старинного Лувра и составляющих в настоящее время один четвероугольник с Тюльерийским дворцом, занимает широкая Наполеоновская площадь. Под главными воротами, ведущими на нее с улицы Rivoli, вход в дворцовые казармы зуавов, которых батальоны сменяются каждые три месяца. Кроме зуавов, караул в Лувре, Тюльерийском дворце и находящемся напротив Пале-Ройяле, равно как и в других императорских дворцах, содержат гренадеры, одетые в мундиры Наполеона I. Разбитные, бородатые зуавы, с белыми чалмами на бритых головах, и важные, отчасти суровые гренадеры, в медвежьих шапках, наклоненных наперед, два совершенно различные типа. Тем не менее, и те и другие молодцы. На правом берегу Сены и Вандомская площадь с колонной, украшенной
-- статуею чугунной
Под шляпой с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом,
и наполеоновские казармы по обеим концам Rivoli, и продолжение Тюльерийскаго сада -- Елисейские поля с хрустальным дворцом (Palais de l'Industrie) и перспективой на Триумфальные ворота.