И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.
Вы везде узнаете Рафаэля по безукоризненной чистоте его линии, по нежной грации, разлитой на всех фигурах; вот и в этой зале, тотчас налево у входа, небольшой образ Мадонны, сидящей с младенцем на руках, и около самых дверей (его же) большая картина "Михаил Архангел, поражающий Диавола". Мало сказать: прелестно, -- единственно в своем роде. Самый поверженный ангел, при адском безобразии, все-таки создание рафаэлевской кисти, -- то есть легко и грациозно очерчен. Перепончатые крылья дракона, которые силятся приподнять поверженного Сатану, не возбуждают отвращения. Одни глаза Диавола, как угли горящие бессильной злобой, страшны. На лице Архангела идеальная тишина, которую всюду разливал строгий гений Рафаэля. Лучшая, однако же, в Лувре картина Рафаэля, без сомнения, "Мадонна венков" (или La Jardinière {Садовница (франц.). }, как ее называют французы"), находящаяся от Михаила Архангела в диагонально противоположном углу. Божия Матерь наклонилась к колыбели, из которой к Ней тянется Божественный Младенец. Ангелы сыплют цветы, и один держит венок над головою Спасителя, а престарелая Елисавета, приведшая младенца Иоанна на поклонение Мессии, морщинистыми руками складывает руки сына на молитву. Малютка Иоанн покорился внушению матери, и его лик уже засветился тою невыразимо-ясной тишиной, которая так умилительна на лице молящегося ребенка. О ликах Пречистой и Спасителя, равно как о престарелом лице Елисаветы, озаренном глубоким убеждением, не говорю. Довольно сказать: картина Рафаэля. Но перед всеми этими картинами вы наслаждаетесь еще сознательно, а перед дрезденской Мадонной ум переходит в зрение и отказывается служить. Дело в том, что в художественном мире есть два рода идеалов. Одни -- идеалы явлений будничных, так сказать возможных, другие -- явлений невозможных, которых отчизна непостижимая бездна человеческого духа. Первые можно назвать типами, на которых отразились все стороны предмета, хорошие и худые; во вторых нет дурных сторон, в них все -- совершенство. Агамемнон, Гамлет, Лир, Дон-Кихот, Тартюф, Фауст, Онегин, Хлестаков -- идеалы в первом смысле, -- и блажен художник, способный выразить их во всей полноте. Другой идеал достижим для немногих избранников. Того не подсмотрит, не изучит никакой гениальный взор, чего нет в природе и чего, между тем, так безумно жаждет душа. Никто никогда не видал ни Елены, ни Венеры Милосской, ни Офелии, ни Дездемоны, ни Гретхен, ни дрезденской Мадонны, ни... ни еще десяти-двадцати таких явлений рядом с сотнями, если не тысячами, первых. Я говорю об этом, только желая объяснить, в каком смысле не безотчетно восторгаюсь тем или другим известным произведением искусства. Тем не менее, для меня понятна молитвенная чистота перуджиновой Божией Матери с младенцем на руках и двумя ангелами по сторонам. Рисование еще не стало на степень живописи, тело не вступило в свои права, самые лики святых на первой взгляд однообразны, но всматриваясь, невозможно не угадать Пречистой Девы, по какой-то непостижимой тайне, мало-помалу перед вами расцветающей блаженной красоты. -- За этой залой следует ряд зал, отделенных небольшими сводами и колоннадами друг от друга и представляющих как бы одну огромную галерею. Здесь старинные итальянская и немецкая, нидерландская и фламандская школы имеют бесчисленных представителей. Целые стены увешаны одними огромными картинами Рубенса, писанными по заказу Марии Медицис и представляющими эту государыню в различные моменты блестящей жизни. -- Ландшафтная живопись не менее богата чудными образцами. Стада Поля Потери ненаглядны. От его коров, козлов и баранов веет не только бессознательным, непосредственным счастьем покушать сочную траву или понежиться в лучах заходящего солнца, тихо пережевывая то, что так пришлось по вкусу, -- от них, кажется, пахнет душистым коровником и травой, измятой тяжелыми копытами. Истинный художник, он дает вам свои артистические глаза, открывающие прелесть, которой бы вы не заметили. Вот торжество искусства над дагерротипом. Дагерротип -- зеркало природы, картина -- зеркало той же природы, отраженной в магической, осмысленной призме человеческого духа. Но истинная жемчужина галереи -- небольшая картина Мурильо "Мальчик", казнящий перед распахнутой грудью, на внутренней складке рубашки, насекомое, получившее у Гоголя прозвание зверя. На улице, спиной к колонне и лицом к зрителю, сидит мальчик, вытянув ноги перед собою по земле так, что видишь его босые подошвы. Коротко остриженная голова местами покрыта струпьями. Ему на вид лет двенадцать-тринадцать, и подобные струпья нередко в этом возрасте бывают у непризренных детей юга. С первого взгляда он не поразит красотою. Его несколько наклоненное, занятое операцией лицо далеко от красоты идеальной. Про его обнаженные члены можно сказать, что они пропечены вертикальными лучами солнца; они светятся, как бронза. Но вглядитесь пристальней, -- он только потому не поражает вас с первого взгляда, что еще не сложился. В его чертах намеки на ту, более прочную, можно сказать, задумчивую красоту, которой Жорж Санд облекает девочку Консуэлло, слывшую у большинства дурнушкой. Как хороши его затвердевшие, пылью покрытые подошвы! Какая сила в худоватых, окрепнувших членах! Какая легкость и живость во всем очерке. Эти ноги поспорят с серной в неутомимости и быстроте. Художник подсмотрел и высказал все тайны энергической природы. Перед вами не только известный момент, но и вся биография мальчика. В лице его нет ни злобы, ни удивления, при виде казнимого зверя. Он к ним привык и уничтожает их по инстинкту. Лицо его говорит только: "А, а!! вот ты где!". Но вы чувствуете, что занятие временно. При первом удобном случае мальчик вспрыгнет, как кошка, и только его и видели. Если б тупое жеманство могло перестать быть тупым и жеманным, то это случилось бы здесь, перед картиной Мурильо, возбуждающей своим грязным сюжетом самые чистые, духовные наслаждения. Я сказал грязным, выражаясь языком жеманства, не понимающего, что искусство есть высшая, нелицемерная правда, беспристрастнейший суд, перед лицом которого нет предметов грязных или низких. Оно осуждает только преднамеренность, влагающую в воспроизводимый предмет свою грязь, свои цинические наросты. Искусство в этом отношении настолько выше всякой земной мудрости, насколько любовь выше знания. Мудрость судит факты, искусство всецельно угадывает родственную красоту. -- Но пора уходить. Слышите! ливрейные лакеи по всем залам закричали: "Messieurs et mesdames! on va fermer!" {"Дамы и господа! Пора закрывать!" (франц.). } Стало быть, пробило 4 часа.
Письмо третье
I
Инвалидный дом; гробница Наполеона. -- Марсово поле. -- Елисейские поля днем. -- Дворец всемирной выставки. -- Гипподром. -- Булонский лес и Pré Catelan. -- Бал Мабиля и концерт Мюзара. -- Биржа.
Пойдемте снова на Rivoli и чрез Тюльерийский сад проберемся на Площадь Согласия. Оттуда, перешед на левый берег Сены, по мосту того же имени (pont de la Concorde {мост Согласия (франц.). }), повернув вниз по набережной, мимо Министерства иностранных дел, пойдем по широкой аллее (Esplanade des Invalides) к самому Инвалидному дому (Hôtel des Invalides). На лавках против главного фасада огромною, высокой стеной обнесенного здания, состоящего из множества связей со внутренними дворами, сидят на солнышке безногие и безрукие ветераны в треуголках и синих мундирах. Кругом ограды аллеи, в тени которых на каждом шагу встречаются те же гуляющие горемыки. Кто желает прежде всего осмотреть церковь Инвалидов, должен обойти ограду и войти в церковь с южной стороны, в ворота, обращенные на площадь Вобана. О наружности церкви только и можно сказать, что это одна из тысячных подражаний храму св. Петра. Но зато внутренность замечательна по своей строгой простоте. Кажется, великая тень повеяла на французов эпической простотой и они хотя на этот раз обошлись без тряпок и позолот, без которых им жизнь не в жизнь. Вступая на порог ротонды, вы видите на диаметрально противоположной стороне высокий траурный алтарь. Все просто и величественно. Над колоссальным цоколем из черного мрамора возвышается купол, поддерживаемый колоннадой из широко-волнистого мрамора, которого белые и черные струи, переливаясь и возносясь вокруг колонн, служат прекрасной эмблемой скорби. Посредине ротонды парапет из белого мрамора. -- Подходите, -- и глазам представляется цилиндрическое углубление саженей в пять в диаметре и сажени в три глубины. Это место приготовлено для принятия праха Наполеона I. Всю стену углубленной ротонды обошла небольшая галерея, карниз которой поддерживают кариатиды из белого мрамора. Посреди мозаикового пола большая разноцветная звезда, озаряющая имена главных побед императора и посреди ее на высоком мраморном подножии самая гробница. Вот и все. Ни на крыше, ни на гробнице из темно-красного финского гранита (подарок императора Николая I), нет ни завитушек, ни мнимых украшений. Просто и величественно. Но и тут суетящийся, хлопотливый, все начинающий и ничего не оканчивающий Париж остался верен самому себе.
Гробница открыта и пуста, а под крышей еще машины и веревки, которыми ее надвинут на гробницу. Тело Наполеона не тут, а в особой часовне храма, влево от приготовленного места. Сквозь железную решетку видна, посреди часовни, убранной темно-вишневым бархатом, гробница, увешанная венками и по обеим ее сторонам пуки забранных знамен. Долго смотреть через решетку не дадут. Неумолимый sergent de ville запоет: "Dépêchez vous, m-rs et m-mes! Nous avons beaucoup de monde" {"Поторопитесь, дамы и господа! У нас много народу" (франц.). }.
Если хотите видеть внутреннее устройство Дома Инвалидов, возьмите первого из них попавшегося в проводники. Он вам все покажет: и казармы с двойными рядами кроватей, и обеденные залы, где для большего удобства три тысячи человек обедают в три смены, по 1000 в раз, и кухню, в которой готовятся завтраки и обеды, в одном отделении для офицеров, в другом для солдат, и библиотеку с книгами, большею частию духовного содержания, и двумя портретами императоров на противоположных концах зала. Направо Наполеон I, налево Наполеон III. -- "Посмотрите, какой у него славный перехват в тальи", -- заметил подле меня блузник товарищу, рассматривающему портрет. Удивительные господа эти французы! -- В обеденной офицерской зале круглые, клеенкой покрытые столы с приготовленными приборами. Ничего, -- недурно; но ей-ей не отрадно. Зашедши в южную часть Парижа, по левую сторону Сены, и добравшись до Инвалидов, небольшого труда стоит взглянуть на обширное здание Военной школы, (Ecole Militaire). По бульвару (Avenue de la Motte Picquet) в десять минут дойдешь до Школы и прилежащего к ней Марсова поля (Champ de Mars). Школа, превращенная в настоящее время в казармы, не замечательна как архитектурный памятник, а огромное Марсово Поле, протянувшееся холстом к Сене, еще менее замечательно. Оно даже не выровнено и в настоящую минуту, как все в Париже, в починке.
Теперь придется возвращаться тою же дорогою и против Инвалидов перейти по мосту того же имени на правый берег Сены. Перед нами снова знакомые Елисейские поля, с пресловутым стеклянным дворцом (Palais de l'Industrie). В первый раз мы видели Елисейские Поля вечером, при газовом освещении; вот те же поля или, скорее, огромное, чахлыми деревьями засаженное шоссе, при свете дня. Трудно представить, сколько старания употреблено на разведение молодых и поддержку старых деревьев. Чуть только на каком-либо месте старого дерева умрет кора, ее счистят и зальют дегтем. Пусть судят садоводы, хорошо ли это, но дело в том, что глаза всюду встречают обчищенные корни, залитые дегтем, и людей с помазками. Но проку выходит мало. В Париже подземные газовые трубы придают глинистой почве вид каменного угля и сушат всю растительность, поэтому деревья на бульварах, за малыми исключениями, совестно назвать даже вениками. Дворец всемирной выставки в настоящее время пуст. Архитектура его ничтожна, а размеры не более или не менее Московского манежа. Стеклянный свод, как в дебаркадерах железных дорог, утвержден на железных стропилах. Снаружи казарма, изнутри сарай. Вот и все. Какой-то фабрикант оставил навсегда на первой площадке лестницы, ведущей на внутреннюю галерею, опоясывающую здание, стеклянного льва во весь рост. Лев, его шерсть, грива, трава, на которой он стоит, из цветного стекла. Фабрикант, вероятно, в восторге от своей работы. Я тоже удивляюсь, но не льву, а человеку, которому пришла в голову такая дикая, готтентотская мысль.-- Окончательно убеждаюсь, что осматривать Париж надо по географическому положению предметов, а не по степеням их важности, -- по крайней мере, будет какая-нибудь путеводная нить. Собственно как памятники вполне интересны только Лувр, Тюльери, да еще два-три здания; но в смысле картины нравов, в своем роде, все интересно. Поэтому, не затрудняясь выбором, отправимся из стеклянного дворца по широкой Avenue des Champs Elysées к заставе Звезды (Barrière de l'Etoile), она же триумфальные вороты, и оттуда к знаменитому Булонскому лесу. По дороге можно заглянуть в огромное деревянное здание Гипподрома, выстроенного в мавританском вкусе, с башнями, на которых развевается трехцветный французский флаг. Посреди амфитеатра, разделенного на ложи, защищенные крышей от дождя и солнца, продолговатая арена, на которой газон изрезан и обведен дорожками для скачек. На газоне жонглеры тешат зрителей своими штуками между сменами конных представлений. Не одни люди показывают свою ловкость, повиснув затылком на канате и барабаня в то же время обеими руками: животные quadrumanes {четверорукие (франц.). } (намек на развязность их ног), в свою очередь, являются искусными акробатами. Собаки ходят по лестницам вниз головой, и, стоя на деревянном шаре, вскатывают его своею тяжестью на вершину наклонной плоскости, как это до сих пор делали канатные плясуны. Главная слава Гипподрома однако же принадлежит наездницам верхом и на разных фантастических колесницах. Многие, особенно упряжные лошади породисты, красивы и выезжены отлично. Седок почти не разделен с лошадью, но наездница, управляющая лошадью с колесницы, должна довести коня до большого послушания, если хочет совершенно незаметными движениями натянутых вожжей заставлять его идти испанским ходом в такт музыки и правильно менять ноги с легкостью, заставляющею зрителя думать, что лошадь рисуется перед ним из сознания собственной грации. Чем более всматриваешься в общественную жизнь парижан, тем более убеждаешься в их декораторском искусстве, в самом обширном значении слова. Главная цель парижанина -- приобресть как можно скорей и более денег, а первейшая задача -- остановить и приманить общее внимание. Тут название играет весьма важную роль. Поэтому в Париже на каждом шагу встретите прехитро придуманные названия и вывески. Вы видите, например, блестящий экипаж, у которого на задней дверке прекрасный портрет Ришелье, в красной кардинальской мантии и проч. Это экипаж магазина под фирмой Ришелье. Назови содержатель посещенного нами зрелища свое заведение цирком, у него не было бы и половины иностранцев, которым одно имя Гипподрома приводит на память античные ристалища. Я сам, подъезжая к Гипподрому, воображал огромную арену со вкопанным столбом на конце, и стих Горация: "Не трогая меты, на жарких колесах..." невольно приходил мне на память. Оказалось, что Гипподром -- большой цирк с открытым манежем посредине. Тем не менее, 30 франков заплачено за ложу. У французов есть еще другой способ привлекать публику: неимоверная дешевизна платы за вход в заведения, предлагающие множество разнородных развлечений. В этом можно убедиться в одном из огороженных отделений Булонского леса, известном под названием le Pré Catelan. Заплатя у ворот парка один франк, посетитель имеет право входа во все зрелища, расположенные под сенью дерев, у дорожки, огибающей просторную лужайку. Тут театр марионеток, на балконе которого весьма приличный на взгляд господин свищет и пищит голосом будто бы кукол, зазывающих посетителей, и театр магии, то есть просто фокусов, и еще что-то. Кроме того, хор красных гусар, усевшись под навесом открытой беседки, с грехом пополам исполняет отрывки арий и увертюр. Кажется, какого еще гулянья за четвертак! Сам Булонский лес едва ли заслуживает такого громкого названия. Это роща, подметенная, подлизанная и только что не причесанная. В середине небольшой пруд с извилистыми берегами и пристанью, у которой между небольшими лодками возвышается трехмачтовая шхуна. Я не выдержал, спросил: для чего она тут, когда не успеет еще поднять парусов, как уже дойдет до противоположного берега? -- "На ней никогда не ездят, это для вида". -- Как ни дорого в Париже содержание лошадей, нигде нельзя встретить так много охотников до верховой езды, как здесь... Дамы и кавалеры, сопровождаемые грумами и без оных, попадаются, начиная от Булонского леса, через все Елисейские поля и по бульварам беспрестанно, хотя, по большей части, не могут похвастать ни собственной ловкостью, ни красотою коней.