Не знаю, были ли окружающие нас в самом деле несчастные жертвы любви, но бесчисленные венки, украшающие трагическую могилу, достаточно говорят о симпатии парижан к беспримерным жертвам дикости XI века. Абеляр, родившийся в 1079 году близ Нанта, происходил из хорошей фамилии; он, несмотря на свое первородство, разделив имение между меньшими братьями, отправился в Париж заниматься науками и читать лекции. Слава его достигла до слуха необыкновенно ученой Элоизы, дочери тупого и развратного каноника Фульберта, воспитывавшего ее под именем племянницы. Эксцентрическая Элоиза захотела видеть славного ученого и заставила Фульберта пригласить его в дом. Абеляр отказался, дав заметить, что ученые предметы не женское дело. Но в отсутствие Фульберта Элоиза написала к Абеляру письмо. На этот раз он явился на свидание, и два существа, высоко стоявшие над толпой, почувствовали друг к другу роковую страсть. Завистники выгнали Абеляра из Парижа, и Фульберт, не знавший еще о связи его с Элоизой, предложил ему место в Корбелье, где он снова вступил на кафедру. Один из учеников, по имени Альберик, страстно влюбился в Элоизу, посещавшую лекции Абеляра, и Абеляр, застав Альберика объясняющимся в любви, выгнал его из аудитории. Фульберт узнал тайну любовников. Нужно было поправить беду свадьбой, тем более что Элоиза была беременна. Но девушка решительно отказалась, с одной стороны, от руки Альберика из равнодушия, с другой, от руки Абеляра из опасения погубить жгучую страсть неразрывными узами. Абеляр отправил ее в Бретань, она разрешилась от бремени сыном, а Альберик, узнав о происхождении Элоизы, отказался от ее руки. Раздраженный Фульберт принудил любовников к браку, но во избежание соблазнительных толков они положили разойтись на некоторое время. Элоиза, не произнося обета, отправилась в монастырь близ Парижа, в котором провела детство. Но подобное решение было выше сил любовников. Однажды монахини увидели Абеляра, возвращавшегося из ночного свидания с Элоизой. Этого уже Фульберт не вынес. Зверь пробудился во всей дикости и с помощью друзей соумышленников он проникнул в спальню Абеляра с ножом в руках; молодой, страстный любовник на всю жизнь остался только жалкой тенью человека. Если бы грубая страсть связывала Абеляра и Элоизу, они неминуемо отвернулись бы друг от друга после ужасной катастрофы. Надо любить, как они любили, чтобы страстное чувство перешло в то бесплодное и деликатное сострадание друг к другу, в ту слепую преданность, которыми дышат их, дошедшие до нас латинские письма. Но я распространяюсь об общеизвестной кровавой драме. Уединясь в пустыню, Абеляр основал монастырь Параклет и передал его, как игуменье, Элоизе, которую из ревности принудил постричься, прежде чем сам поступил в иноки. Абеляр умер в 1142 году в монастыре Клуньи, на 63-м году от рождения. Тело его перенесли ночью в Параклет и положили в могилу, заранее приготовленную Элоизой. 22 года неутешная Элоиза томилась над прахом обожаемого супруга и умерла в 1164 году, тоже шестидесяти трех лет от роду. В 1817 году, по закрытии Музея французских памятников (Musée des Monuments Franèais), сенский префект граф Шаброль приказал находившиеся в нем прах и памятник Абеляра и Элоизы перенести на кладбище Père la Chaise. Вот в нескольких словах повесть двух страдальцев, но нет человека, который бы мог подумать о ней без содрогания.
С кладбищем Père la Chaise мы достигли крайней восточной точки правой стороны Парижа, в противоположность Булонскому лесу, составляющему крайнюю западную. Перейдем на левый берег Сены и взглянем еще раз на часть Парижа, которого западную оконечность мы уже посещали, выходя на Марсово поле. На нем в настоящую минуту начались призовые скачки, привлекающие, от двух до пяти часов пополудни, несметные толпы любопытных. Довольно значительные казенные призы и частные пари сообщают скачкам особенный интерес в глазах людей, принимающих в них существенное участие, но для равнодушного зрителя картина мало привлекательна. Когда мимо вас, довольно флегматически, скачут два жокея, один красный, другой синий, вы забываете, что обскакать все Марсово поле значит сделать, по крайней мере, две версты и что нельзя принуждать лошадей к быстроте, возможной только, как говорится, накоротке. Но оставим западную часть левой половины Парижа и отправимся с острова Парижской Богоматери, через Petit Pont {Маленький мост (франц.). }, по улице St. Jacques {Сен-Жак (франц.). }, к центру южной половины города. В конце улицы найдем в недальнем друг от друга расстоянии два памятника, мимо которых нельзя пройти без внимания. По левую руку Пантеон, а по правую Люксамбургский дворец и сад того же имени. Пантеон, построенный Людовиком XVIII для католического служения, превращен во время первой революции в храм славы, как о том гласит сохранившаяся до сих пор на фронтоне золотая надпись: "Aux grands hommes la patrie reconnaissante" {"Великим людям от благодарной отчизны" (франц.). }. Следя заходом политических событий, Пантеон менял эти два назначения, то есть попеременно принимал в свой купол изображение Людовика XVIII, дающего хартию, а в катакомбы мраморные гробницы Вольтера и Руссо (единственные великие люди, перед которыми Пантеон сдержал обещание) или украшал стены свои плохими копиями рафаэлевских фресков. Наконец в 1852 году он окончательно принял прежнее назначение, превратясь в католическую церковь. Как бы то ни было, внутренность храма не соответствует надписи, красующейся на фронтоне, да и самому названию: Пантеон. В архитектурном отношении это опять снимок с церкви Св. Петра; только в одном отношении зданию вполне принадлежит первое место. С его верхней, наружной галереи панорама Парижа видна во всех подробностях еще лучше и яснее, чем с колокольни Notre Dame. О Люксамбургском дворце и его саде могу сказать одно, что я настолько же не люблю новейших французских живописцев, произведениями которых украшены залы дворца, насколько равнодушен к напудренным красотам городских садов. Нам предстоит еще одно не близкое странствование, но зато оно будет последним. Воротясь на набережную левого берега, пойдем против течения реки на восток, до самого Аустерлицкого моста. Деревья вправо за каменной оградой укажут конец странствования. Еще несколько шагов до ворот, и мы в Jardin des Plantes {Саду растений (франц.). }. Как сад для прогулки, Jardin des Plantes должен уступить место всем без исключения парижским садам, разве одни Елисейские Поля еще беднее растительностию. Вправо и влево от дорожек небольшие клочки земли отгорожены проволочными решетками, за которыми гуляют образцы различных животных. Вот где, думаете вы, увижу четвероногих и птиц всех стран. Ничего не бывало. В одном месте ходят обыкновенные мериносы, в другом ослы и лошаки, далее разного рода олени и козы, простые кролики и ручные чайки, и все в таком же роде редкости. Животные более редкие содержатся в каменной ротонде и только в известные часы дня выпускаются за наружную проволочную решетку. Но таких экземпляров в ротонде немного. Первое место по важности занимают два гиппопотама. Бассейн, в котором они нежатся, частию в ротонде, частию вне ее, так что животные по произволу могут показываться любопытным или укрываться от них. Во время моего посещения, гиппопотамы вышли во внешнюю часть бассейна, но как назло выставляли из воды одни безобразным головы. Я набрал медовых лепешек и стал кидать в бассейн, стараясь попасть в чудовищ по головам.
-- Не поднимутся, -- раздалось вокруг меня в сгустившейся толпе. Долго и безуспешно продолжал я свой маневр, вдруг восторженный крик: le voilà, le voilà! {вот он! вот он! (франц.). } раздался в толпе. Зарычав страшно-пронзительно, один из гиппопотамов приподнялся и двинулся с разинутой пастью к качающейся на мутных струях лепешке, выставя из воды свою голую спину медно-розового цвета. Кроме гиппопотамов, в ротонде живут: слон, две жирафы, две зебры и два дромадера. В нескольких шагах от ротонды еще два каменных помещения для зверей, каких обыкновенно показывают в зверинцах, с тою разницей, что мне случалось видеть гораздо лучшие экземпляры львов, тигров, леопардов и пантер, не говоря уже о медведях и волках; интереснее прочих пара годовалых львят, ручных до смешного. В большой воздушной проволочной клетке содержатся обезьяны, а единственный экземпляр орангутанга сидит, скучая в одиночестве, и дружески пожимает руку, подающую морковь или палочку леденцу. Дети -- главные посетители Jardin des Plantes, и промышленность у ворот предлагает новое удовольствие, от которого едва ли кто из них добровольно откажется. Нарядные козлы, запряженные парами, возят по асфальтовым дорожкам небольшие колясочки и фаэтоны, и блузник за несколько копеек передает вожжи счастливому малютке. -- Если в новом, блистательном Париже мы посещали великолепный бал Мабиля, почему же хотя на минуту, для контраста, не взглянуть на студенческий бал старого Парижа? Такой же садик с боскетами по сторонам и асфальтовым кружком для танцующих посредине. Тот же грибок для музыкантов, то же газовое освещение, как у Мабиля, но все без сравнения бедней и проще. Там нелепая роскошь, прикрывающая -- хуже чем пустоту и нищету, -- нарядную безнравственность; здесь простое, быть может, несколько шумное веселье нараспашку. Тут никто никого не обманывает, а просто угощают дешевым вином и пивом и пляшут, не помышляя о завтрашнем дне. Там романы Александра Дюма-сына, здесь рассказ Поль-де-Кока, даже песня Беранже. Там шумно проходят куклы, причесанные, распомаженные, надутые кринолинами, здесь встретите типы веселых, беззаботных француженок, не лишенных неподдельной грации. Что может быть легче, отважнее и лукавее вот этой блондинки с черными, умными глазами, с темными бровями и ресницами, с волосами, остриженными до плеч и безыскусственно откинутыми назад? Пепельного цвета блуза, совершенно под цвет чудных волос, схвачена широким поясом из той же недорогой материи, хорошенький башмачок кокетливо выглядывает из-под вольно разбегающихся складок, немного вздернутый носик придает миловидному и бледному лицу девушки насмешливо-уверенный вид. Подпершись одной рукою в бок, другою она придерживает у рта дымящуюся папиросу. Вот уже третий студент приходит ангажировать ее, но легким движением стана девушка каждый раз уклоняется от рук претендента и продолжает докуривать папироску, время от времени отбрасывая назад движением головы роскошные пряди волос. Папироска докурена, и блондинка, проскользнув между танцующими, бесцеремонно подкралась к какому-то студенту, стоящему лицом к буфету, и неожиданно закрыла ему сзади глаза руками. Долго озадаченный студент не мог ни освободиться, ни отгадать, кто его мистифирует, и когда он вырвался, блондинка уже упорхнула и пустилась носиться в вальсе.
III
Столбы театральных афишек и торговля билетами. -- Кофейни и полынная водка. -- Рестораны и обеды. -- Общий взгляд на современный французский театр; "La dame aux Camélias, Alex. Dumas fils". -- Парижский партер и его права. -- Гг. Самсон, Брессан и г-жи Плесси, Rose-Chéri, Cabel и Ugalde.
До сих пор мы бродили по Парижу, нигде не останавливаясь и не принимая участия в его ежедневной уличной жизни, теперь, исполнив долг туристов, можем, хотя на один день, пожить, как живут здесь все, или, по крайней мере, большая часть жителей. Если погода хороша, то в двенадцать часов надо почти толкаться по бульварам, осматривая находящиеся по обеим сторонам улицы между липками столбы объявлений. Кто не знает наверное столба театральных афиш, тому придется долго обманываться, подходя к пестрым столбам, попадающимся шагов через двести. Большая их часть откуплены навсегда и расписаны неизменными объявлениями магазинов, кофеен и ресторанов, а главное, шоколадных фабрик. Но вот вожделенный столбик театральных афиш. Выбирайте, куда идти вечером. И опер, и раздирательных драм, и балаганных фарсов, и классической комедии, -- чего хочешь, того просишь! Теперь час кофеен, а в ресторанах народу мало. Их жатва созреет в пять часов. Не забудьте взять билет, если выбрали пьесу, производящую фурор. Кажется, чего проще -- заплатить деньги и взять билет? -- не тут-то было. Иностранец, не знакомый с парижскими проделками, рискует не получить его или получить не такой, какого желает. У большей части театров касса открыта днем в известные часы, и, кроме того, ее отворяют за час до представления. Тут же надо пускаться в критский лабиринт, то есть между деревянных загородок, завитых по коридору или по площадке лестницы таким гордиевым узлом, что у одного пункта побываешь пять раз, прежде чем доберешься до кассы. Эта адская машина -- известный "хвост" (la queue {очередь (франц.). }). Кроме такого способа добывания билетов есть другой. У каждой кассы по тротуару снуют продавцы, неотразимым красноречием склоняющие неофита на покупку билетов из их рук. Когда в кассе нет билетов, продавец неумолим и дорожится, а когда видит, что вы на пути к источнику, он уступает билет дешевле театральной цены. Надо сказать, что в парижских театрах купленный вами билет берут при входе, а на место его выдают другой, отбираемый, в свою очередь, при входе в кресла капельдинером, а при входе в ложи и остальные места женщиной (ouvreuse {билетершей (франц.). }). Француз, хорошо знакомый с театральными местами, может экономничать на франк, покупая билет у тротуарного продавца. Он заранее знает, какая его ждет участь, -- но вы купили подобный билет и не постигаете, каким образом продавец уступил его ниже театральной цены. Дело объясняется у входа, когда вам дадут взамен билета другой, с надписью: auteur {автор (франц.). } и поместят вместо первых рядов оркестра, то есть кресел, на последние, то есть скамьи, хотя и то и другое обито малиновым бархатом. Вам неловко, вы хотите переменить место, приплатя франк или два, приходите к supplément {дополнительной продаже билетов (франц.). }, где все, находящиеся в вашем положении, получают лучшие места, но вам объявляют, взглянув на билет, что с ним, купленным за дверями театра, supplément невозможно. Зато в конторе театра, если застанете ее отпертой, не только самым вежливым образом выдадут билет, но покажут на картонном подобии амфитеатра ваше место в ложе, креслах, партере или на балконе. Так или иначе, билет в кармане и вы можете отправляться снова на бульвар или в один из кабинетов для чтения. Я говорил уже о бульварной и вообще парижской промышленности, поставившей себе целью скорое обогащение, и девизом: новизна (nouveauté). На безделицах это еще заметней. Давно ли мы видели у дверей бульварных магазинов пестрые бумажные парашюты, доставившие изобретателю капитал в двести тысяч франков? В настоящую минуту парашюты сошли со сцены и место их заняли воздушные шары. У каждой игрушечной лавки их привязано по нескольку, и все в качестве воздушных шаров натягивают шнурок не книзу, как прочие вывешенные вещи, а кверху. Детям праздник, а изобретателю вдвое, пузырь наполнен газом, заставляющим его свободно подымать, в ожидании нажить, в свою очередь, двести или четыреста тысяч франков. От трех до пяти часов пополудни уличный Париж пьет полынную водку (absinthe) с водой и пьет эту противную смесь так усердно, что все стулья и столики под холстинными навесами кофеен заняты. В пять часов стулья начинают пустеть, и всякий ищет обеда по карману. Плата за обед восходит от двух франков до желаемо дорогих цен. В ресторанах, у которых платят при входе, за обед цены меняются между двумя и четырьмя франками, и, разумеется, помещение и самый обед незавидны. Зато в каждом отеле за табль-д'отом в известный час дня кормят прекрасно и берут не дороже пяти франков с вином, без которого за границей не обедают.
За табль-д'от вы должны, по крайней мере, явиться в черном галстухе. Англичанки разодеты, а англичане не только в черных, но в белых галстухах. Лучший, однако же, способ хорошо и недорого пообедать вдвоем, -- пойти в ресторан и спрашивать кушанье порциями по карте. У Frères Provenèaux, y Véry и в тысяче хороших ресторанов кушанье прекрасно и порции до того велики, что более двух нет возможности съесть человеку с обыкновенным аппетитом. Взявши обед из пяти блюд, заплатите около десяти франков, и двое наедятся и дешево, и хорошо. Помещение великолепно, прислуга внимательна и не заставляет ждать, как милости, того, за что платятся деньги. Но обед кончен, пробило 7 часов, пора в театр. При торжественных словах: парижские театры, -- я в состоянии забыть скромную роль рассказчика и обратиться с воззванием к эпической музе, прося помощи для передачи всего, мною слышанного и виденного самым правдивым образом, как бы дика ни показалась моя правда. За весьма малыми исключениями, я побывал во всех парижских театрах и с самым сосредоточенным вниманием смотрел в это зеркало народной жизни. Мало того, в первое время я входил во французские театры с тем предубеждением в их пользу, с каким въезжал во Францию и в Париж... и... и... Но лучше расскажу про виденное и слышанное. Что такое театр и мимическое искусство? или, проще, что такое актер? По моему мнению, актер -- умный и тонко-художественный толкователь красот, которые ускользают от читателя, не одаренного сильным воображением и тонким поэтическим чутьем. Дело актера-художника отыскать в душе зрителя тайную струну, по которой хотел ударить автор, но до которой мертвое, печатное слово не всегда достигает. Слово -- тело мысли и чувства, но тело тончайшее, осязаемое только для развитых. Движением, интонацией, взглядом актер должен вторично возродить мысль и облечь ее в плоть и кровь, осязаемые для каждого. Если он этого не делает, если он не заставляет меня трепетать, открывая оттенки красоты, которых я до сих пор не замечал, он для меня бесполезен, я сам прочту пьесу и получу то же наслаждение, а если он замазывает, извращает, искажает образ, созданный поэтом, он не только бесполезен, а вреден и противен, как глупая клевета. С этой точки зрения, французские театры, за редкими исключениями, нестерпимо плохи. Можно указать на двух-трех актеров-стариков, понимающих свое призвание, -- но я не говорю о личностях, а о целом впечатлении. Нигде сценические предания псевдоклассицизма не сохранились в такой силе, как на парижских сценах. Это та же адвокатская мантия с манишкой и беретом. Дикция, самая походка ни на минуту не позволяет забыть, что перед вами не действительность, а театральные подмостки. Король и дворянин ходят петухами, с ногой, оставшейся назади, а первые любовники кобенятся и неистово кричат такие слова, которых в жизни никто не говорит с пафосом. Кто, например, уходя из комнаты, крикнет: "je pars!" {"я ухожу!" (франц.). } таким тоном, каким объявляют о государственной тайне. К этому ложному пафосу присоединяется еще более грустное явление. В тех местах, где самое положение исполнено страстности и скрытой драмы, большая часть актеров холодны и неодушевленны, по той простой причине, что они не чувствуют внутренней драмы. Особенно заметно это в "Большой Опере" (Théâtre Impérial de l'Opéra {Императорский театр оперы (франц.). }).
По всем соображениям должно бы ожидать великолепного исполнения пьес Мейербера. А посмотрите, как апатически дают самую драматическую его оперу, "Роберта". Что бы им хотя поучиться у итальянцев, но, к несчастию, этому выучиться нельзя. Все, чему можно научиться, доведено на парижских театрах до возможного совершенства. Я говорил уже о декораторском искусстве французов, но по поводу театров вынужден к нему возвратиться. Внешность доведена в парижских театрах до возможного совершенства. Говорю не об уличной их внешности, она за малыми исключениями не блистательна и не заставляет даже предполагать театральных зал в домах, ничем не отличающихся от соседних, исключая доски, на которой написано: "Vaudeville", "Gymnase dramatique", "Gaieté" {"Водевиль", "Жимназ драматик", "Гэге" (франц.). } и так далее. Зато из предназначенного в театральном зале выгодно действовать на зрителя, извлечено все, что было возможно. Небольшие, душные залы и тесные места декорированы со вкусом и претензией на роскошь. (Больших театров нет, в самом огромном: "Théâtre Impérial de l'Opéra", и зала и сцена без сравнения меньше наших больших петербургских и московских сцен.) Декорации написаны с большим вкусом и тщанием, на постановку пьес обращено все внимание, и при самых многочисленных выходах действующие лица строго наблюдают группировку живописную и в то же время соответствующую данной минуте действия. На все подобные вещи директор не смеет не обратить надлежащего внимания, -- в партере третий человек декоратор, привыкший убирать окна и прилавки магазина, стало быть, в деле сочетания цветов, освещения и общего эффекта строгий судья. Но на этих внешностях и останавливается требовательность публики, а с тем и заслуги дирекции. Можно сказать: нет француза невежды, все равно, красильник ли он или медик, и нет француза образованного. Специалист смотрит на все, не принадлежащее к кругу его деятельности, глазом, ограниченным бесконечно узким горизонтом, и чем уже горизонт, тем самонадеяннее и строже приговор обо всем постороннем. Эта умная ограниченность, эта стойкая рутинность, это самодовольное презрение ко всему чуждому, не французскому, светится в каждом мускуле француза. Он дышит ограниченной самоуверенностию. У нас на Руси писатель пока еще не ремесленник, вынужденный подмалевывать свою куклу в угоду детям, для которых румяная, московская кукла с голубыми кружками вместо глаз бесконечно привлекательнее Амура Праксителя. Наш писатель еще хлопочет об обнародовании того, что считает непреложной истиной, и поэтому литература занимает место, которое ей вполне принадлежит. Она поучает устами таланта. Хорошо ли учит тот или другой -- дело частное и случайное, но только при таком положении вещей возможно развитие вкуса и ширины взгляда. Во Франции в настоящее время дело наоборот. Литература та же модистка, обязанная выбирать материю и покрой платья, сообразуясь с общим вкусом покупателей, без того магазин будет пуст и магазинщик умрет с голоду. Журнальная критика, по причине своей продажности и пристрастности, давно вышла у читателей из веры, и окончательным судьей осталось большинство. Роли переменились: масса безвкусничает, а писатели прислушиваются к ее послеобеденным причудам. Наслаждение "Гамлетом" или "Фаустом" требует усилия, труда, а скачка в Гипподроме или балаганный фарс всякому понятны. Автору прежде всего нужно доставить успех своей пьесе, а успех пьесы, замечательной со стороны эстетического вкуса, положительно невозможен перед парижским партером, необразованным, односторонним, безапелляционным судьей. Авторы до того боятся напряжением умственных способностей расстроить послеобеденное пищеварение партера, что известный литератор, любимец парижской публики, хвастал уловкой, доставляющей успех его пьесам, и состоящей в том, чтобы заставлять действующее лицо говорить не то, что оно должно чувствовать, а что зрители без малейшего труда видят простыми глазами. Топит ли человек камин, пусть он не говорит: "экой холод!", а скажет, кладя дрова: "теперь я топлю печь". Входит ли девичий хоровод, пусть он поет не деревенскую песню, а восклицает: "вот идут девушки крестьянки", и т. д. Затруднения удалены, все ровно и плоско, катись, как по железной дороге. Пьесы, как сапоги, делаются на известную колодку, и сотрудники принимают работу из рук ловкого закройщика. Один тачает голенище, другой пришивает рант, третий подошву. Удобно, скоро и гладко. Каждый в своем деле набил руку. Кроме того, самый сапог сшит на мозолистую, узкою обувью изуродованную ногу. Актеры (артистами их назвать невозможно) представляют результаты того же безвыходного положения и распадаются: старики на сухих и тупых резонеров или рутинных декламаторов, а молодые на типы уличных зевак (gamin {уличный мальчишка, зевака (франц.). }), портных вывесок с хлыстом в руках, с безукоризненным пробором и брюками с лампасами, и гуляк дурного тона, или смешивают в одном лице все помянутые оттенки. Из этих только данных объясняется появление такой сценической диковинки, какою Vaudeville услаждает свою публику в виде "La dame aux Camélias, par Alex. Dumas fils" {"Дама с камелиями, Алекс. Дюма-сына" (франц.). }, которая всякого человека не поражает, а оглушает невероятным безобразием. На меня она произвела то же впечатление, как если бы выдумали самую пошлую нелепость, дали ее обработать бездарнейшему поэту-горемыке и заставили Ноздрева продекламировать на публичном акте. Такая нелепость уже не бесит, а истерически смешит. Трудно поверить, что в отвратительно смешном акте смерти героини во всех ложах дамы начали усердно сморкаться и утирать невольные слезы. К счастию, мы с товарищем сидели в первом ряду кресел, и я мог, склонясь на рампу, предаваться взрывам неудержимого смеха. "Боже! что бы сказал Шекспир, глядя на все эти штуки", -- восклицал мой товарищ, скрестив руки на груди и стоически ожидая после каждой новой нелепости, чем все разыграется. Это не мешало ему давать мне шепотом знать, что многие недовольные взоры обращены на меня и что если я буду продолжать смеяться, грозное à la porte! {выходите! (франц.). } не заставит ждать себя. В этом отношении с парижской публикой шутить нечего. Несмотря на постоянное вмешательство полиции, партер умел во все времена отстоять за собой известные привилегии. Свистки запрещены, но если пьеса падает и публика недовольна, свистки мало-помалу вступают в свои права и раздаются со всех сторон. В зале шум, говор, клакеры выбиваются из сил, но их никто не слушает; бледные, потерянные актеры ходят как привидения по сцене и бормочут роль про себя. Власть партера распространяется не на одну сцену, он и в зале берет на себя роль блюстителя известного театрального этикета. В антрактах мужчины надевают шляпы и каждый может ходить, сидеть или стоять с покрытой головой, обращенной в какую бы то ни было сторону. Только вольность эта не вполне распространяется на сидящих в ложах. В ложах дамы непременно должны сидеть на передних местах, в противном случае партер мало-помалу забунтует и поднявшийся в каком-либо углу одинокий голос: "les dames en avant!" {"женщин вперед!" (франц.). } перейдет в оглушительный вопль. То же самое, если мужчина, надевший в ложе во время антракта шляпу, обернется к сцене спиной: "1а face au parterre! la face au parterre!" {"лицом к партеру! лицом к партеру!" (франц.). } -- закричат ему. В одно из представлений "Гимназии", в антракте за моей спиной поднялся шум, и затем раздалось: "à la porte!" Спрашиваю соседа-француза о причине шума. "Не знаю, -- отвечал сосед, -- кажется, один из зрителей позволил себе неучтивость в отношении к даме". Между тем около балкона, на спинках стульев образовался живой амфитеатр, обращенный лицом к одной из лож бенуара и грозное à la porte! раскатывалось несмолкающей волной. "A la porte! à la porte!" -- раздалось снова. Комиссар пришел попросить виновного оставить театр. "A la porte! à la porte!" -- загремело вослед уходящему, и неумолимый ареопаг умолк и расселся по местам.
Лучшие актеры, сохранившие, по крайней мере, предания более благородной сцены, без сомнения, все-таки в "Comédie Franèaise". У гг. Самсона и Брессана есть минуты творчества, но они редки и не вознаграждают за скуку видеть в продолжение целого вечера таких кривляк, как г-жа Плесси. Что касается до актрис, они, в сущности, ничуть не лучше актеров. Правда, в большей или меньшей степени все они владеют искусством, редким на других сценах, держат себя ловко и непринужденно, но и это перешло в манеру: поправлять воланы, отстегивать и застегивать браслет, чистить брильянты и т. п. В Париже, более чем где-либо, все женщины до известной степени равны и пользуются теми знаками внешнего уважения, в которых парижанин никогда не откажет даме. Поэтому в школу приличных манер парижанке ходить недалеко; но жару, смыслу, инстинкту научиться нельзя, его надо принести с собой, и этих-то главных качеств у здешних артисток нет и подобия. Даже на сцене "Французской Комедии" такие королевы и наперсницы, что вам за них вчуже неловко. Лучшая артистка, какую мне удалось видеть в Париже, без сомнения, Rose-Chéri, на сцене "Гимназии". Она хороша, грациозна, но все-таки переходит в манеру, о которой я говорил. Об Итальянской опере ни слова, имена репертуара говорят сами за себя. Но с этими чудными голосами Верди обходится, как своенравный мальчик с барабаном. Бьет, бьет, пока барабан не лопнет. Французская Опера Большого Театра и особливо Opéra Comique" {Комическая опера (франц.). } с ее m-mes Cabel и Ugalde просто плохи. В каждом нотном магазине выставлены статуэтки этих знаменитостей. Оркестры с французской самоуверенностью разыгрывают на визгливых скрипках какой-то непроходимый ералаш. Вообще француза-артиста не скоро собьешь с толку, и таких артистов в Париже на каждом шагу. Перед кофейнями ходит господин, играющий на скрипке наканифоленным столовым ножом; по углам улиц, на мостах и в садах сидят слепые мужчины и женщины и водят смычком по копеечной скрипке, не давая даже себе труда перебирать пальцами по грифу.