Фет не ставил перед собой задачи дать объективную картину общественно-политической жизни государств. Очерки "Из-за границы" рождались в процессе путешествия, без предварительного плана, "по горячим следам". Первую часть "Из-за границы" он называет "путевыми впечатлениями", во второй и в третьей появляется дополнительный подзаголовок -- "письма". В первой части очерков нет деления на главы, в двух последующих оно есть и каждую главу предваряет краткое содержание.
При этом Фет четко формулирует свою авторскую позицию: "Я назвал свои летучие заметки впечатлениями и ни за что не откажусь от такого названия. Быть может, в них найдутся противоречия, но меня они не пугают. Стараясь по возможности точно передать минутные впечатления, я думаю, что общее должно быть верно" {Современник. 1857. No 2. С. 242.}.
Очерки-письма Фета восходят к "гибридному", по определению Т. Роболи, жанру. Часть писем, посвященная наблюдениям над нравами немцев и французов, решена в манере нравоописательного очерка. Здесь живые зарисовки уличных сценок, диалоги, непринужденно вводимые в повествовательную ткань. В соответствии с традицией физиологического очерка дается портрет парижского тряпичника. Вполне в духе сентиментальных путешествий в текст писем вводится новелла о разлученных любовниках (это история Элоизы и Абеляра, запечатленная в мраморе на кладбище Пер-Лашез). Очерк культурной жизни содержат письма, где Фет рассуждает об искусстве, о театральной жизни, здесь его стиль приобретает черты критической, полемической по своему пафосу, статьи. Встречаются и подробные описания достопримечательностей: улиц, парков, мостов. Фет, как правило, посещал места, упомянутые в путешествиях и в путеводителях, то есть его маршруты носили традиционный характер.
Та часть писем, в которой Фет делится своими впечатлениями о жизни немцев, более всего напоминает по жанровым характеристикам идиллию, она эпически спокойна. "Французская" же часть отличается большей динамичностью, как будто, пересев на более проворный, по сравнению с немецким, фиакр, Фет ускорил свое повествование, придал ему ритм "бегущей и скачущей" по парижским улицам толпы. В Париже Фет вошел в роль туриста, которому непременно нужно посмотреть все "знаковые" сооружения, потолкаться в толпе, фланирующей по бульвару, посетить знаменитые театры, кафе. "Прогулка" как еще одна разновидность путешествия стала одним из принципов сюжетного построения очерков.
Общий принцип повествования о музейных экспозициях сохраняется, независимо от того, о Берлинском музее, Дрезденской галерее или Лувре идет речь, -- Фет выступает в роли экскурсовода, повторяя фразы-клише: "посмотрите на эти группы", "пойдемте дальше", "остановимся перед..." и т. п. В первом описанном музее, Берлинском, естественно, "остановки" были продолжительнее, и вся экспозиция описана более подробно, Фет именно здесь позволяет себе пространные рассуждения на темы об искусстве.
Характерной чертой любого путешествия, особенно если его автор -- литератор, является цитирование чужих текстов, стихов по преимуществу. У Фета стихотворные строчки возникают по ассоциации с увиденным, как непосредственная реакция на характерные обстоятельства: увидел, к примеру, в Пруссии поле, засеянное рожью, и захотелось "затянуть" кольцовские строки "Не шуми ты, рожь"; в Лувре вспомнил стихи Гюго; надписи на скалах в Карлсбаде напомнили знаменитые строки Горация, которые Фет приводит в собственном переводе. Вообще в очерках довольно часты упоминания известных имен (Грибоедов, Пушкин, Крылов, Гоголь, Кольцов, Гёте, Гейне, Гюго, Поль де Кок, Дюма-сын), но не создается впечатления перегруженности культурным контекстом.
Не затрагивая специально политических вопросов, Фет по-своему откликнулся на проблему "Россия и Запад", "Россия и Европа", привлекавшую пристальное внимание всех путешественников, вольно или невольно сравнивавших "свое" и "чужое" пространство, остававшееся все же "чужим", несмотря на то, что русские уже со времен Карамзина не ощущали себя "чуждыми" европейской культуре. Однако, как подметил Фет, европейцы все еще не стремятся принять Россию в свое сообщество: на корабле "Прусский орел" в библиотеке были книги французские и немецкие. "Я искал русских. Нет. Жаль! пора бы!" -- восклицает Фет.
Карамзин рассматривал европейский образ жизни как возможное будущее России. В очерках "За рубежом" M. E. Салтыков-Щедрин замечательно объяснял истоки российского "западничества" 1840-х годов: "С представлением о Франции и Париже для меня неразрывно связывается воспоминание о моем юношестве, то есть о сороковых годах. Да и не только для меня лично, но и для всех нас, сверстников, в этих двух словах заключалось нечто лучезарное, светоносное, что согревало нашу жизнь и в известном смысле даже определяло ее содержание.<...> В России -- впрочем, не столько в России, сколько специально в Петербурге -- мы существовали лишь фактически или, как в то время говорилось, имели "образ жизни". Ходили на службу в соответствующие канцелярии, писали письма к родителям, питались в ресторанах, а чаще всего в кухмистерских, собирались друг у друга для собеседований и т. д. Но духовно мы жили во Франции. <...> В России все казалось поконченным, запакованным и за пятью печатями сданным на почту для выдачи адресату, которого зараньше предположено не разыскивать; во Франции -- все как будто только что начиналось". Из Франции, пишет Щедрин, "лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что "золотой век" находится не позади, а впереди нас" { Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: В 20 т. Т. 14. М., 1972. С. 111--112.}. Подобное мнение, однако, существовало одновременно с противоположным отношением к Западу.
В 1840-е годы сопоставление России и Европы приобрело особую идеологическую направленность - вглядываясь в "чужое" пространство, путешественники пытались познать "свое", свою историю, свое настоящее и будущее. Поездив по Европе, посетив Англию, Францию, Германию, А. С. Хомяков укрепился в мысли об особой миссии России в развитии православного мира. Литература путешествий включилась в решение важнейших общественно-политических проблем, по-своему отозвавшись на споры славянофилов и западников. Наиболее значительные образцы ее отличались концептуальностью, представляли обобщенный портрет страны, составленный из общественно-политических, культурных, экономических, психологических характеристик. Очерки Фета не стали исключением, так как в "минутном" и "случайном" он умел угадывать закономерное -- "общее должно быть верно".
Примерно с 20-х годов XIX века на попытки философски осмыслить "дух" каждой нации существенное влияние оказал Гегель. Его последователь в России, В. Г. Белинский, развил его взгляды и дал свое определение, из каких слагаемых составляется этот самый "дух" нации и в чем он заключается: "Каждый народ, сообразно с своим характером, происходящим от местности, от единства или разнообразия элементов, из коих образовалась его жизнь, и исторических обстоятельств, при коих развилась, играет в великом семействе человеческого рода свою особенную, назначенную ему провидением роль и вносит в общую сокровищницу его успехов на поприще самосовершенствования свою долю, свой вклад; другими словами, каждый народ выражает собою одну какую-нибудь сторону жизни человечества. Таким образом, немцы завладели беспредельною областию умозрения и анализа, англичане отличаются практической деятельностию, итальянцы - художественным направлением. Немец все подводит под общий взгляд, все выводит из одного начала; англичанин переплывает моря, прокладывает дороги: проводит каналы, торгует со всем светом, заводит колонии и во всем опирается на опыте, на расчете <".>. Направление французов есть жизнь, жизнь практическая, кипучая, беспокойная, вечно движущаяся. Немец творит мысль, открывает новую истину; француз ею пользуется, проживает, издерживает ее, так сказать. Немцы обогащают человечество идеями, англичане изобретениями, служащими к удобствам жизни; французы дают нам законы моды, предписывают правила обхождения, вежливости, хорошего тона" { Белинский. Т. 1. С. 28--29.}.