Поиски особенностей национального характера свойственны всем путешественникам, которые сравнивают "свое" и "чужое" и сквозь сиюминутные впечатления, "случайные черты", пытаются разглядеть исторически сложившиеся, неизменные черты нации. Именно с этой целью Фет предлагает разграничить вечно присущий народам "идеал", не подверженный влиянию времени, и черты, которые можно объяснить исторически изменчивой политической, гражданской жизнью. В Германии он увидел непреходящий идеал, наиболее полно воплощенный Гете в идиллии "Герман и Доротея", в "Фаусте", в произведениях Шиллера, в философии Канта, Шеллинга, Гегеля. В той части очерков, где Фет размышляет о "немецкой идиллии" (это первое письмо и начало второго), содержится эмоциональный рассказ о прогулке за пределы Карлсбада, на пражское шоссе, возникает выразительный пейзаж, передающий красоту простиравшейся перед взором путешественника долины, цепочки гор, "золотого сияния вечернего солнца". Здесь Фет актуализирует традицию сентиментального путешествия, неотъемлемой частью которого является идеальный ландшафт, изображение идиллического пространства, более всего отвечающего идеалу патриархальной жизни на лоне природы. Можно говорить о "памяти жанра", не утратившего свои структурные элементы и в середине XIX века. Для Карамзина таким идеалом стала Швейцария, для П. И. Сумарокова -- греческая семья в Крыму. Фет очень точно назвал главную цель, к достижению которой были устремлены "наука, труд, капитал, опыт, искусство" Германии, и цель эта -- "порядок и благосостояние" (Ср. со строчками о Германии из "Писем из-за границы" Анненкова: "...фермы и деревни по всем сторонам, и всюду на улицах, земле, строениях, камнях, людях выражение благосостояния и довольства, которые в единый момент пояснили мне "Германа и Доротею" Гёте и действительность этого поэтического произведения" { Анненков П. В. Парижские письма / Изд. подг. И. Н. Конобеевская. М., 1983. С. 6.}).
Фет был поражен тем, как четко работает немецкая "государственная машина", и сравнивает ее с жизнью "хорошо устроенного корабля". Уже во время плавания по Одеру от Фришгафа до Штеттина, т. е. в самом начале путешествия, Фет вполне оценил рациональность и практичность немцев: машины расчищали русло Одера от ила, который не пропадал даром, поскольку поселяне использовали его для сооружения плотины, а затем как удобрение.
Продвигаясь далее вглубь Пруссии, Фет обратил внимание на благоустройство страны, в которой, несмотря на "неблагодарные" почвы, выращивают столько хлеба, что накормлены сами и вывозят хлеб в Англию. В Саксонии свои особенности: "рогатый скот тирольской породы крупен и красив"; Рудные горы богаты полезными ископаемыми и все еще остаются покрытыми лесами, так как каменный уголь, найденный в Богемии, используется вместо топлива на множестве фабрик -- замечание, возникшее у Фета при сравнении Рудных гор с российскими, облысевшими из-за неумеренной вырубки лесов. О достаточно высоком уровне благосостояния свидетельствует и внешний вид немцев, как описывает их Фет: все одеты прилично, босых почти нет, нет ни одного нищего.
Фет с особым интересом относился ко всему, связанному с Германией, ко всякого рода "зеркалам", в которых отражалась жизнь народа, то, "что он делает не в угоду необходимому, а отрадному". Вполне определенные представления о немецком образе жизни Фет получил и от матери-немки, и во время учебы в немецком пансионе Крюммера, и из немецкой литературы.
Французские страницы, в основном, посвящены описаниям Парижа с его суматошной жизнью улиц, кафешантанов, парков, ресторанов, театров. Везде суета, доносящаяся с площадок для танцев музыка, крики продавцов и мелких ремесленников, предлагающих товар или услуги. В. П. Боткин полюбил Париж именно за его жизнерадостность: "Париж -- это жизнь народа, трепещущая всеми своими нервами, прорывающаяся из каждого отверстия своего; но этих отверстий ей недостаточно, и она работает, рвется, борется, отыскивая себе новые; это юность, кипучая, страстная, бешеная, увлекающаяся, вся преданная первому впечатлению... Нет, я не променяю этих кривых, запачканных улиц, этих разноцветных, закопченных порохом домов, усеянных балконами, на опрятный, просторный Лондон, с его угрюмою, деловою физиономией и рассудительным народом!" { Боткин В. П. Письма об Испании / Изд. подг. Б. Ф. Егоров, А. Звигильский. Л., 1976. С. 197.}. Фет воспринял французскую жизнь иначе. По достоинству оценив все удобства цивилизованного города, он пришел к выводу, что у французов не развита "внутренняя" жизнь, что "нет француза невежды, все равно, красильщик ли он или медик, и нет француза образованного. Специалист смотрит на все, не принадлежащее к кругу его деятельности, глазом, ограниченным бесконечно узким горизонтом, и чем уже горизонт, тем самонадеяннее и строже приговор обо всем постороннем. Эта умная ограниченность, эта стойкая рутинность, это самодовольное презрение ко всему чуждому, не французскому, светится в каждом мускуле француза. Он дышит ограниченной самоуверенностью". Поэт остался недоволен Парижем, который наводил на него скуку именно тем, что слишком торопился жить.
Вспоминая много лет спустя свое пребывание в "столице мира", Фет сослался на беседу с французским литератором и переводчиком (в том числе с русского языка) Ипполитом Делаво, признавшим, что французы "вообще думают плохо и трудно, а писать гладко великие мастера". Это утверждение Фет распространяет на всю парижскую жизнь: "от улицы Риволи до Гипподрома, от последнего винтика в экипаже до первых бриллиантовых серег за стеклом магазина, от художественной выставки до Большой Оперы, -- все гладко, ловко, блистательно (bien fait), a целое прозаично, мишурно и бессочно, как нарядный венский пирог, простоявший месяц за окном кондитерской" (MB. Ч. 1. С. 163).
Тогда же в Париже родились строки:
Под небом Франции, среди столицы света,
Где так изменчива народная волна,
Не знаю, отчего грустна душа поэта,