Критик представляет Горация этаким беззаботным певцом вина, веселья, любви и красоты. Наконец, главный тезис, на котором настаивает Шестаков, -- Гораций "чужд римского духа", т. к. не стремится к почестям, должностям, подвигам. Более того, поэт смеется над римскими доблестями: в битве он испытывает страх, но не стыдится этого, иронизируя над "позорной" потерей щита (ода II, 7). "Предметы его песен не величие и вечность Рима, не virtus, не слава, не победа, не отечество, не <...> боги. У него своя virtus -- довольство тем, что было у него, умеренность, желание только необходимого" (Там же. С. 567, 569--570). В следующей статье Шестаков уточняет этот тезис: "Его муза была игривая и легкая; она не любила останавливаться долго на одном предмете; как бабочка, или как пчела <...> она перелетала от одного цветка к другому" (Шестаков С. Еще несколько слов о русском переводе Горациевых од. С. 625).
Вольно или невольно, Шестаков выступает адептом "чистого искусства" , но идеи эти предстают у него в сниженном, травестированном виде: "...свобода лирической поэзии решительно не допускает", по его мнению, гражданских политических мотивов. "Лирическое вдохновение не поддается и не может служить никаким посторонним влияниям и целям. Вот почему так редко, так мало и так неохотно упоминает Гораций о современных политических событиях" (Там же. С. 625). Критик увидел в Горации поэта-романтика, тематически ограниченного, принципиально не включающего в круг творческих интересов ни актуальную проблематику, ни философские обобщения. В попытке осовременить Горация он даже сближает его с поэзией Гейне, также понятой достаточно узко.
Фет категорически выступил против взгляда на любимого поэта, крупнейшего римского классика как на "поэта-бабочку", к тому же эти идеи дискредитировали и принципы самой поэзии. В "Ответе" Фет настаивал, что Гораций черпал свое вдохновение непосредственно из жизни, вовсе не пребывая в искусственном мире, созданном творческой фантазией. Противопоставляя творчество Горация "Энеиде" Вергилия, веймарскому творчеству Гете, лирике Гейне, Фет замечал, что Гораций "писал свои стихи почти исключительно на ежедневные события (Gelegenheitsgedichle)", но "можно сказать, один в целом мире умел возводить эти случайности на высоту художественных произведений" (с. 163 наст. тома). Трудно не заметить сходства с фетовской концепцией оригинальной поэзии, для которой темы представляет сама обыденная жизнь во всем ее многообразии. В статье "О стихотворениях Ф. Тютчева" Фет писал: "...самая высокая мысль о человеке, душе или природе, предлагаемая вами поэту как величайшая находка, может возбудить в нем только смех, тогда как подравшиеся воробьи могут внушить ему мастерское произведение" (Там же. С. 178). В то же время -- "в произведении прекрасном есть и мысль ".
Примечательно, что, развивая далее тезис, размышляя о взаимосвязи образа и мысли, художественности формы и полноты содержания в поэзии, Фет ссылается именно на пример Горация (Там же. С. 181). Фет, в собственных стихах которого принципиально отсутствовало "романтическое двоемирие", поэт, стремившийся отыскать и красоту и высокий философский смысл непосредственно в обыденной повседневной жизни, -- возможно, находил в этом поддержку у римского поэта. При этом сиюминутность, отталкивание от житейских впечатлений вовсе не означали отсутствие философской глубины. Постижение оригинального фетовского творчества, особенно в последние десятилетия, все чаще приводит исследователей к выводу именно о философской насыщенности его поэзии, наполненной лишь на первый взгляд случайными, фрагментарными впечатлениями бытия.
Но особенно неприемлемо для Фета было обвинение Горация в иронии, цинизме по отношению к римской virtus. Фет был убежден, что Гораций в оде II, 7 не иронизирует над доблестью и не гордится трусостью на поле боя: "Это горе, беда, стыд, но может случиться и с храбрецом <...>. Человек самолюбивый, как Гораций, еще с горем пополам мог сказать, что сделал вещь бесславную, непригожую, но никакой порядочный человек не станет хвастать бесчестным поступком" (Там же. С. 167--168).
Таким образом, Фет в этом первом публичном объяснении с читателем не остановился лишь на тонкостях переводческой практики, но выступил против примитивных оценок поэзии, против антиисторизма, оценивающего римского поэта сквозь призму сиюминутной проблематики, наконец, против карикатурных крайностей и искажений, хоть и с благими намерениями, идей "чистого искусства".
Раздраженный сомнительными эстетическими концепциями Шестакова, Фет вспылил и отверг почти все конкретные поправки, но анализ издания переводов 1883 г. показывает, что все дельные замечания Фет реализовал. Важно и то, что он не подчинился мнению Шестакова в ряде мест принципиально важных -- там, где проявились не ошибки переводчика, а стремление к буквальности или собственная интерпретация. Так, осталось "он предназначен вновь для почести тройной" (I, 1), "бесславно щит свой покидая в страхе" (II, 7); "дев... на юношей в бою острящих ноготь свой" (I, 6).
Шестаков во второй статье не услышал или не понял размышлений Фета, и тот не стал продолжать полемику. К концу 50-х гг. у переводов Фета появился более серьезный противник -- утилитарный подход к литературе и в частности к переводной поэзии, провозглашенный радикально-демократической критикой.
Стр. 157. ...в первой февральской книжке...-- Статья С. П. Шестакова "Оды Горация в переводе г. Фета" была опубликована: PB. 1856. Т. 1. Февр. Кн. 1. С. 562--578, явившись откликом на полный перевод первой книги од Горация, напечатанный Фетом в ОЗ (1856. Т. 104. С. 157--194). Следующие книги од -- 2, 3, 4 -- Фет напечатал там же: ОЗ. Т. 105. С. 1--26; Т. 106. С. 1--24, 361--379; Т. 107. С. 1-- 24. Отдельное изд.: Оды Квинта Горация Флакка. В четырех книгах. Перевод с латинского А. Фета. СПб.: Тип. Королева, 1856 (см.: ССиП. Т. 2. С. 7--137). Шестаков ответил на статью Фета: "Еще несколько слов о русском переводе горациевых од": PB. T. 6. 1856. Дек. Кн. 2. С. 620--646.
Сергей Дмитриевич Шестаков (1820--1858) -- магистр римской словесности, адъюнкт латинского языка в Московском университете, перевел с греческого трагедии Софокла "Эдип-царь" и "Антигона". Переводы эти были не слишком удачны: имели место неточности, к тому же автор не обладал версификаторскими способностями, и стихи изобиловали корявыми оборотами, устаревшей лексикой (Эдип Царь: Трагедия Софокла / Пер. с греч. <и предисл.> С. Шестакова // Пропилеи: Сб. ст. по классич. древности / изд. П. Леонтьевым. Кн. 2. М.: В Унив. тип. 1852. С. 5--70; То же. 2-е изд. М.: В тип. Каткова и К°, 1857; Антигона: Трагедия Софокла / Пер. с греч. С. Шестакова // ОЗ. 1854. Т. 95. No 7. С. 1--40).