Поэтому решаюсь отнять у Вашего драгоценного времени несколько минут, чтобы выставить мой восторг в настоящем его характере.
Чтобы до известной степени правильно отнестись к моменту восторга, лучше всего, мне кажется, отбросить эгоистическое я и взглянуть на привходящие обстоятельства объективно.-- Вообразим себе человека (скажем, ремесленника, художника, все равно), который давно ясно различает три вида одной и той же красоты, как бы три последовательных моды: древнюю рубашку (тунику), еле прикрывающую пластичные формы, причем руки и ноги остаются обнаженными и художник овладевает слушателем только наиболее рельефным указанием на обнаженную красоту. Во-вторых, на средневековые, северные жилет или поддевку со штанами, причем художнику необходимо уже закликать публику рифмами, и, наконец, на французский, атласный, академический кафтан, требующий сверх рифм еще и внешнего лоска, которого не знали средневековые Knittelverse {Дольник, тонически рифмованный стих (нем.) }.
Несомненность этих фактов заставила великого Гете начать своего средневекового Фауста Knittelvers'ами, от которых, произведши сразу на читателя [местное?] историческое впечатление, он только мало-помалу переходит к уступке современному атласному кафтану.-- Прибавим, что как переводчик, радовавшийся удаче, с какой ему довелось буквально сохранить в начале "Фауста" всю характерную причудливость оригинала, тотчас же услыхал голос критики: что это перевел Тредьяковский; другими словами: нам подавай французский кафтан, а будет ли Ахиллес похож в нем на самого себя, до этого дела нет. И вот переводчику, испытавшему все. это на себе, предстояло нарядить древних в современные фраки, отбрасывая все к ним не подходящее, т. е. не вносить ничего нового, кроме фабулы, в свою нарядность, или, вопреки фраку, указывать на красоту туники и наготы и с тем вместе стать лицом к лицу с тысячами препятствий. Стихом подлинника переводить запрещает северное ухо: но оно допускает известное к нему приближение, которое узнается только чутьем. Вы начали переводить пьесу и довольны верностью букве, но ваш размер дает тон совершенно противоположный оригинальному, и вы должны перечеркнуть перевод и искать подходящего тона. А найдете, так современный фрачный читатель не умеет читать вашего перевода.
Н[а]пр[имер]:
41. "Галера эта, видите ль, вы, странники" или: 47. "Сократион и Порций, две вы латы" -- и говорит, что это проза, произвольно написанная строчками!! -- Вы встречаете слова с древним смыслом, н[а]пр[имер] pietas {1) Набожность, 2) любовь, нежность, преданность, 3) справедливость, правосудие, 4) добросердечие, доброта, милосердие, сострадание (лат.). }, и должны искать подходящего выражения. Вы должны идти на тысячи рисков, в ущерб собственной заслуге в глазах, большинства. Но наш переводчик, махнув на все это рукой, пускается в девственный, непочатый лес, со слабым, карманным компасом личного вкуса. Он наперед знает, что, изранив ноги о неизбежные корни, он заслужит одни нарекания за неумелость,-- и вдруг подобный Вам муж разума и науки говорит ему, что он идет куда следует!
Теперь Вы поймете мой восторг.
Я так привык в течение одной четверти столетия, в которой даже ничего не печатал, к ежедневным надо мною глумлениям, что, кажется, защищаю здесь не столько свою личность, сколько дорогое мне дело. В настоящее время наслаждаюсь борьбой с тонким мастером Овидием, за которым иду по "Превращениям" по пятам строка в строку и даже слово в слово. Но тут привившаяся у нас форма гекзаметра дает возможность гнаться и за благозвучием и надежду на читателей и помимо учащейся молодежи, для которой тружусь. Если доживу, "Превращения" появятся в начале будущей зимы, и если бы Вы разрешили мне привести в предисловии драгоценные слова Ваши, касающиеся избранного мною направления, то Ваше имя было бы для моей книги Эгидой, которая защитила бы ее от многих нареканий. Прилагая при сем перевод из Шопенгауэра, прошу верить глубочайшему уважению и сердечной признательности
Вашего покорнейшего слуги
А. Шеншина
В последние годы жизни Фет особенно много уделял внимания переводам античных авторов. Кроме Горация, Ювенала, Овидия, он также перевел Вергилия, Проперция, Марциала, Персия, Катулла, Тибулла, Плавта, Лукреция. Несколько лет трудился Фет над переводом книги немецкого философа А. Шопенгауэра "Мир как воля и представление" и в 1886 году первый познакомил с ним русского читателя.