Получив перевод Ювенала, в предисловии к которому Фет высказал свои взгляды на задачи перевода, Грот в письме от 15 декабря 1885 года выразил признание правильности тех принципов, которым следовал Фет, несмотря на сложность и трудность задачи, которую он перед собой ставил. В своем предисловии к Ювеналу Фет писал: "Счастлив переводчик, которому удалось отчасти достигнуть той общей прелести формы, которая неразлучна с гениальным произведением: это высшее счастье и для него и для читателя. Но не в этом главная задача, а в возможной буквальности перевода; как бы последний ни казался тяжеловат и шероховат на новой почве чужого языка, читатель с чутьем всегда угадает в таком переводе силу оригинала, тогда как в переводе, гоняющемся за привычной и приятной читателю формой, последний большею частью читает переводчика, а не ее автора" (Ювенал. Сатиры. М., 1885, с. 6).
Особенность Фета-переводчика 70-х -- 80-х годов была в том, что он неукоснительно соблюдал в переводе порядок строф и количество строк соответственно их порядку и количеству в оригинале, сохранял размеры подлинника, стремился передать несвойственные поэзии того времени виды стиха, например Knittelvers (дольник), добиваясь тем самым идеальной точности перевода, но ценой усложненности ритма и синтаксиса стиха, что вызывало у многих насмешливое обвинение в "тредиаковщине".
Поддержка Грота воодушевила Фета. Дорогие для него слова Грота он привел в предисловии к следующему своему переводу -- "Превращениям" Овидия. "...По-моему, именно так надо переводить, добывая с бою каждую мысль подлинника своему языку и своему народу; так называемые вольные переводы я, вместе с Вами, считаю ложным родом, позволительным только в виде поэтической игры, между делом, оригинальному таланту" (Публий Овидий Назон. 15 книг превращений. М., 1887, с. III).
Итак, письмо поэта-переводчика к ученому-филологу.
Москва,
Плющиха.
18 декабря 1885.
Глубокоуважаемый
Яков Карлович!
Я мог бы ограничить эти благодарственные строки словами, что письмо Ваше от 15 декабря, которое на всю жизнь сохраню как драгоценность, привело меня в восторг, близкий к опьянению. Конечно, к немногим строкам, написанным твердою рукою мастера мысли и науки, я ничего в сущности прибавить не могу, чего бы они в себе не заключали.-- Но мне слишком горько было бы явиться на Ваши глаза или человеком, прибегающим к фразам, или будничным литературным самолюбцем.