-- Да, да, точно. О! -- отвечал Гольц и осклабился, поддаваясь набегающему на него веселью.
-- Червь, repeticio! {повторенье (лат.).}
-- Est mater studiorum {мать ученья (лат.).}, -- докончил Сидорыч, наливая Гольцу рюмку.
-- Вы, верно, еще не забыли по-латыни? -- спросил Гольца Богоявленский.
-- О, да! о, да! Я очень. Ви продолжайте, я с большим удовольствием.
-- А все-таки, -- перебил Богоявленский, -- я хотел вам попенять; я постоянно наблюдаю за вами. Вы слишком углублены в самого себя. Это, с одной стороны, делает вам честь: истинная мудрость сосредоточенна, а с другой -- угрожает апатией. Положим, вы ни у кого не бываете из этих лоботрясов.
-- О, ви совершенно правду! Я никуда и ни к кому, -- воскликнул Гольц, явно обрадовавшись случаю вставить слово.
-- Я тоже у них не бываю, -- продолжал Богоявленский, -- но ведь у нашего брата ничем не заморишь потребности созерцания. Мы не перестаем, как говорит Цицерон, ardere studio veri reperiedi {пылать желанием открытия истины <лат.>. {Примеч. А. А. Фета.)}, и поэтому-то нам, людям науки, не следует забывать друг друга. Вспомните, много ли со школьной скамьи вам пришлось встретить людей, способных понять и оценить вас; а ведь все, что нас окружает, -- филистерство.
-- Ах, право, как вы все это прекрасно! Это я тоже и вспомнил; в Горацие есть: "Odi profanum" {"Ненавижу непосвященную" (лат.).}. Мене очень, очень приятно. Я бы здесь у вас, только мене пора на слюжба.
-- Куда вы так спешите? Дело не медведь, в лес не убежит, -- возразил Богоявленский. -- Червь! как это там у Горация про службу-то сказано!