-- Да, на одну минуту.
-- И ты еще любишь ее?
-- Не знаю, право... Съ нею, видишь ли, всегда можно надѣлать глупостей.
-- Непонятно, сказалъ Гётцъ: -- какъ нашъ Альбертъ, съ его умомъ, говоритъ только о любовныхъ похожденіяхъ... А! хорошая недѣлька, друзья!.. какое бордо, какое шампанское въ этомъ Парижѣ!.. Мнѣ кажется, что и рейнвейнъ тамъ лучше, нежели у насъ... Но будетъ о красавицахъ, Альбертъ; а я перестану говорить о картахъ и винѣ -- хорошія вещи, впрочемъ!-- Отто выше человѣческихъ слабостей и соболѣзнуетъ о насъ... Отто, ты еще сердишься на насъ?
-- Я васъ люблю, отвѣчалъ Отто смягченнымъ голосомъ, послѣ минутнаго молчанія: -- я знаю, у васъ хорошее сердце! Но вы не постарѣли послѣ нашей молодости... Вы все еще вѣтреные гёттингенскіе и гейдельбергскіе студенты... Прежде, когда мы жили только своей жизнью, каждый изъ насъ могъ засып а ть передъ опасностью. Но теперь -- мы не принадлежимъ себѣ... И больно думать, что вы оба разомъ забыли про сына нашей сестры.
Отто говорилъ такъ тихо, что шумъ колесъ по песку почти-совершенно заглушалъ его голосъ.
Еслибъ нечаянный свѣтъ освѣтилъ внутренность кареты, то мы увидѣли бы, что два слушателя покраснѣли и сидѣли, печально опустивъ головы.
IV.
Экарте.
Альбертъ и Гётцъ слушали съ покорнымъ, печальнымъ видомъ; и ни тотъ ни другой не думали возражать на упреки, которые нашли отголосокъ въ ихъ сознаніи.