Прошла ночь, страшная, мрачная.
Въ комнатъ графики Маргариты Гансъ и Гертруда по-прежнему прислушивались къ жалобнымъ стонамъ бѣдной страдалицы. Графъ Гюнтеръ спалъ, опустившись въ глубокое кресло. Докторъ Хозе-Мира казался погруженнымъ въ глубокія размышленія.
Онъ уже не отвѣчалъ на жалобы больной, призывавшей слабымъ голосомъ Бога, какъ-бы потерявъ всякую надежду на помощь людей.
Вѣтеръ утихъ и все умолкло... только каждый часъ на башнѣ просыпались часы и хриплыми звуками играли монотонную арію; потомъ тихо, протяжно раздавался унылый бой...
Веселый ужинъ управляющаго Цахеуса кончился. Около трехъ часовъ пополуночи, онъ оставилъ своихъ пресыщенныхъ гостей и съ фан-Прэтомъ воротился въ комнату графики.
-- Гансъ Дорнъ, другъ мой, сказалъ онъ пажу: -- вы можете идти спать...
Гансъ хотѣлъ-было возражать, увидѣвъ, что Гертруда поблѣднѣла при той мысли, что должна будетъ остаться одна; но управляющій повелительнымъ знакомъ указалъ ему дверь. Надобно было повиноваться.
Громче и чаще раздавались жалобы молодой графини. Часъ разрѣшенія приближался.
Докторъ, неотходившій отъ камина, исподлобья посмотрѣлъ на Гертруду.
-- А эта дѣвушка? сказалъ онъ, обратившись къ Несмеру.