-- У меня это мѣсто замѣчено, пробормоталъ онъ, опираясь плечомъ объ огромный камень, покачнувшійся при этомъ въ сторону.-- Подвинься ко мнѣ. Жанъ, дитя мое... дёшево прійдутся тебѣ сегодня деньги!
Жанъ Реньйо не заставилъ себя дождаться: какъ автоматъ слѣдилъ онъ но пятамъ за винопродавцемъ.
Онъ былъ худъ и безобразенъ; нельзя было узнать его; на немъ видна была бѣдность, которая возбуждала состраданіе.
Его тусклый взглядъ металъ по-временамъ искры; измѣнившееся лицо выражало усыпленіе умственныхъ способностей.
Довольно было взглянуть, чтобъ угадать состояніе души его. Это было бѣдное существо, уничтоженное страданіями,-- дитя, не столь сильное, чтобъ противостать несчастію, но старавшееся сдѣлаться безчувственнымъ, чтобъ не чувствовать порывовъ своего отчаянія.
Тѣ, которые знали его семейство, могли бы подумать, что провидѣніе поразило его, какъ прежде поразило его меньшаго брата, и сдѣлало изъ него идіота.
Но, видно, еще не совсѣмъ погасъ въ немъ лучъ разума, потому-что въ первые пять или шесть дней, по прибытіи въ замокъ Гельдбергъ, онъ скрывался въ лѣсахъ, живя Богъ-знаетъ какъ, но по инстинкту избѣгая исполненія кроваваго договора, связывавшаго его съ винопродавцемъ Іоганномъ.
Въ Германіи, какъ и въ Парижѣ, говорилъ онъ себѣ: "умру, но не убью!"
А все-таки мысль объ убійствѣ не оставляла его ни днемъ, ни ночью.
Для Жана было въ этомъ мірѣ существо страшное, о которомъ одна мысль приводила его въ изступленіе, отнимала у него послѣдній разсудокъ.