-- Браво, Яносъ! сказалъ Голландецъ:-- я узнаю васъ, мой храбрый другъ!..
-- Вы спрашиваете, гдѣ онъ, продолжала Сара: -- но вы каждый день бываете подлѣ него... Помните, вечеромъ, за столомъ, между имъ и вами сидѣла только моя меньшая сестра, Ліа.
На лицѣ Яноса, сіявшемъ дикою свирѣпостью, вдругъ выразилось отвращеніе и презрѣніе.
-- Вы толкуете все-еще объ этомъ ребенкѣ?.. проговорилъ онъ.
-- О комъ же мнѣ и говорить?
-- А я думалъ о другомъ.
Яносъ сложилъ руки на груди и замолчалъ. Въ эту минуту на правильномъ, мужественномъ лицъ его явилась непривычная мысль: онъ, казалось, предался воспоминаніямъ.
-- Я убилъ, сказалъ онъ наконецъ съ мрачно-гордымъ видомъ: -- и не раскаяваюсь!.. Но спросите, сударыня, Фабриціуса фан-Прэтта и Хозе-Мира, развѣ тотъ, кого я убилъ, не могъ защищаться?.. То былъ человѣкъ во всей силѣ, крѣпкій, отважный какъ левъ, и вся Германія знала, какъ владѣлъ онъ шпагой! Вамъ, можетъ-быть, сказали, сударыня, что насъ было шестеро въ ту ночь въ комнатѣ графа Ульриха Блутгаупта: вамъ солгали!.. За мною было пять рукъ, пораженныхъ страхомъ... Спросите у Хозе-Мира и Фабриціуса фан-Прэтта... они оба были тутъ, но тряслись!
Ни докторъ, ни Голландецъ не сочли нужнымъ возражать Маджарину.
-- Одинъ на одинъ, продолжалъ Яносъ:-- одинъ противъ одного!.. Крѣпкая шпага противъ моей сабли... Такъ я убиваю, сударыня; но дѣтей я не убиваю!