Углубляясь въ эту матерію, всѣ говорили, что такого семейства, какъ гельдбергское. нѣтъ въ мірѣ; сколько благочестивой нѣжности въ заботливости этихъ двухъ прекрасныхъ женщинъ! и сколько яснаго счастья на почтенномъ челѣ этого старца!
Небо посылаетъ такое счастливое спокойствіе за чистую, безукоризненную жизнь...
Дошедъ до середины залы, Гельдбергъ сдѣлалъ знакъ -- и танцы снова начались еще веселѣе прежняго.
Когда оркестръ игралъ модную кадриль, вошелъ никѣмъ-незамѣченный высокій человѣкъ, съ лицомъ совершенно-закрытымъ и съ длинною бородою, спускавшеюся отъ маски до груди.
Этому человѣку, молча пробиравшемуся сквозь толпу, суждено было скоро произвесть впечатлѣніе почти такое же сильное, какое произвели три красные человѣка и самъ старый Гельдбергъ.
Онъ былъ одѣтъ въ длинный тиковый капуцинъ, подпоясанъ конопляною веревкой; первые, замѣтившіе его, назвали его пустынникомъ, и мы будемъ называть его также.
Старый Моисей, казалось, былъ счастливъ окружавшимъ его весельемъ; умильно, добродушно смотрѣлъ онъ на великолѣпіе бала: -- дивный старикъ! достойный человѣкъ! истый патріархъ!-- Дамы и кавалеры, танцуя, сыпали перекрестнымъ огнемъ похвалы ему, онъ былъ левъ; все собраніе платило дань его тріумфу.
Говорили: "Взгляните, сколько доброты на этомъ лицѣ! Посмотрите, какая чистая совѣсть отражается въ этой прекрасной улыбкѣ!..." До Моисея долетали нѣкоторыя изъ этихъ фразъ; изъ всего этого ѳиміама онъ вдыхалъ то, отъ чего можно было тихо опьянѣть. Счастіе опираться на руки своихъ дочерей увеличивалось справедливою гордостью.
Эти минуты останутся въ его воспоминаніи въ числѣ счастливѣйшихъ минутъ его жизни.
Пустынникъ съ длинною бородою медленно пробирался сквозь толпу и направлялся прямо къ группъ Гельдберговъ.