Но подъ маской голоса измѣняются; онъ не зналъ, что подумать.
Пустынникъ прошелъ между г-жею де-Лорансъ и докторомъ Хозе-Мира и остановился прямо предъ старымъ Моисеемъ, скрестивъ на груди руки.
Старикъ, въ упоеніи довольства, добродушно смотрѣлъ на этого незнакомца и ждалъ новыхъ привѣтствій.
Потомъ, когда пустынникъ сдѣлалъ послѣдній шагъ къ нему, добрякъ снисходительно наклонилъ голову, чтобъ лучше слышать.
Пустынникъ, тихо -- такъ, что никто, кромѣ Гельдберга, не могъ его слышать -- произнесъ слово, одно только слово...
Но это слово, вѣроятно, имѣло волшебную силу, потому-что добродушная улыбка старика смѣнилась гримасой ужаса. Онъ сдѣлалъ шагъ назадъ, и неподвижные глаза его остановились на пустынникѣ. Колѣни его подгибались, губы зашевелились, не производя никакого звука. Эсѳирь и Сара, поддерживавшія его, почувствовали, что худыя руки его судорожно дрожали.
Между-тѣмъ, слово, произнесенное пустынникомъ, было просто имя стараго тампльскаго ростовщика.
Пустынникъ, наклонившись къ главѣ знаменитаго рода Гельдберговъ, тихо сказалъ:
-- Араби!...
Эти три звука раздавили старика, какъ обрушившаяся скала.