Гробницы.
Ліа Гельдбергъ была одна въ своей комнатѣ. Она давно уже ушла изъ бальной залы. Въ послѣднія двѣ недѣли, надежда оставляла ее мало-по-малу, она начинала опасаться; сегодня пришло отчаяніе. Въ глубинѣ ея сердца звучали еще слова пустынника; онъ сказалъ, чтобъ она надѣялась на Бога, потому-что на землѣ для нея нѣтъ болѣе счастія...
У Ліи была прекрасная, кроткая, сильная душа; но этотъ послѣдній ударъ жестоко поразилъ ее. Твердость ея колебалась. Нужно время, чтобъ пріобрѣсть ту мрачную устойчивость, какая иногда является въ безнадежномъ положеніи.
Ліа лежала на постели въ своемъ свѣжемъ, граціозномъ бальномъ костюмъ. Прекрасныя формы ея обрисовывались подъ бѣлымъ, еще застегнутымъ платьемъ, и на блѣдной головкѣ надѣтъ былъ роскошный вѣнокъ.
Тѣло ея горѣло.
Она начинала молоться; но, увы! въ первыя минуты скорби душа ослабѣваетъ, и мысль о божествѣ является какъ-будто въ туманѣ; языкъ напрасно ищетъ утѣшительныхъ словъ молитвы.
Бѣдный ребенокъ, она стояла на колѣняхъ, безмолвно, съ слезами на глазахъ, съ однимъ именемъ на сердцѣ -- съ именемъ Отто, любовь къ которому усиливалась въ ней по-мѣрѣ-того, какъ ослабѣвала надежда.
Не желая думать о любви на молитвѣ, она встала и сѣла на свою кровать.
О! какъ горьки тѣ часы, когда въ первый разъ увидишь, что разсыпаются и бѣгутъ, будто жемчужины съ оборваннаго ожерелья, всѣ любимыя надежды!..
Каждая счастливая мечта превращается въ язву; воспоминанія отравлены, и каждая прошедшая улыбка вызываетъ новую слезу.