И на него смотрѣли дочери Израиля, но не такъ охотно, какъ на Яноса.
Жидъ ѣхалъ послѣдній, закутавшись въ свой клеёнчатый плащъ и закрывъ лицо отвислыми полями старой шляпы, замѣнявшей, въ извѣстные случаи, мѣховую шапку.
Сначала, мосьё де-Реньйо осматривался по сторонамъ съ видимымъ безпокойствомъ; по, по мѣрь удаленія отъ этой улицы, онъ принималъ болѣе-веселый видъ, и улыбка опять появилась на устахъ его. Жидъ былъ мраченъ: онъ не могъ забыть словъ незнакомца, продавшаго ему перстень.
Рысью выѣхали они изъ жидовскаго квартала и вступили въ христіанскій городъ. Г. де-Реньйо сдѣлался очень-веселъ, и разговоръ его приносилъ честь французской любезности.
Но вдругъ онъ поблѣднѣлъ какъ мертвецъ, и начатая шутка замерла на языкѣ его.
Они подъѣзжали къ старому валу.
Всадникъ, закутанный въ дорожный плащъ, такъ близко проѣхалъ мимо ихъ, что лошадь его чуть не столкнулась съ лошадью Маджарина.
Не оглянувшись, всадникъ поскакалъ далѣе.
Реньйо остановилъ лошадь; на лбу его выступилъ холодный потъ.
-- Узналъ ли онъ меня? проговорилъ онъ про-себя, не смѣя поднять глазъ.