Молодой Авель Фон-Гельдбергъ смотрѣлъ на игру съ видомъ человѣка скучающаго.
Авелю былъ двадцать-восьмой годъ. Онъ былъ стройный, красивый молодой человѣкъ, украшенный приличнымъ количествомъ волосъ на щекахъ, подбородкѣ и надъ губами; на немъ очень-граціозно сидѣлъ фешёнебльный костюмъ нашего времени, такъ-часто обезображивающій людей самыхъ стройныхъ. Лицомъ онъ походилъ на графиню Лампіонъ. Видно было, что онъ отличался блистательнымъ умомъ; но за то въ высшей степени обладалъ свѣтскимъ лоскомъ, который придаетъ умъ глупцамъ, и дѣлаетъ умныхъ людей глупцами.
Онъ ужасно скучалъ въ эту минуту. По патріархальному обычаю, всѣ члены дома Гельдберга должны были пробыть часа два-три послѣ обѣда съ старикомъ-отцомъ. Авель зѣвалъ, но не уходилъ, и для развлеченія думалъ о ножкахъ танцовщицы или о славной рыси своей любимой лошади.
Кавалера фон-Рейнгольда мы описывать не будемъ. Читатели знакомы уже съ пріятной физіономіей человѣка въ бѣломъ пальто.
Что же касается до доктора Хозе-Мира, то двадцать лѣтъ времени не произвели ни малѣйшей перемѣны въ его наружности. Онъ не помолодѣлъ и не состарѣлся: онъ былъ все также худощавъ, блѣденъ и холоденъ; лѣта его были также загадочны.
По-временамъ, онъ обращалъ суровый взглядъ на госпожу де-Лорансъ.
Рейнгольдъ же въ то время улыбался украдкой, но не говорилъ ничего, потому-что за нимъ зѣвалъ Авель.
Вскорѣ голосъ госпожи де-Лорансъ сталъ ослабѣвать, притворно ли или въ-самомъ-дѣлѣ отъ усталости.
Старый Моисей погладилъ морщинистою рукою прекрасные черные волосы дочери.
-- Довольно, Малютка, довольно, сказалъ онъ ласково:-- ты устала... отдохни.