Галифардѣ было теперь пятнадцать лѣтъ, но страданія препятствовали развитію и росту ея. Она была щедушна; ни малѣйшая выпуклость, обозначающая развитіе юной дѣвицы, не рисовалась подъ ситцевымъ, дырявымъ платьицемъ. Вообще все тѣло ея отличалось однообразной худобой, бывающей слѣдствіемъ болѣзни, нищеты или горя...
Не смотря, однакожь, на эту худобу, талья Ноно была тонка и граціозна, черты лица правильны и пріятны. Въ нихъ выражалась кроткая покорность судьбѣ. Иногда бѣдная дѣвочка даже улыбалась сквозь слезы. Тогда прелестные черные глаза ея, впалые отъ горя, оживлялись нѣжнымъ, проницательнымъ взглядомъ.
То былъ солнечный лучъ, на минуту падающій на землю въ пасмурное зимнее утро...
Того, кто сказалъ бы, что Галифарда хороша, назвали бы въ Тамплѣ сумасшедшимъ. Тамъ она внушала къ себѣ много презрѣнія и немного состраданія... А между-тѣмъ, она была прекрасна, какъ нѣмое страданіе, покоряющееся року. Молчаливая грусть ея могла заставить поэта мечтать...
Галифарда сѣла на свои жосткій матрацъ и съ жадностію ѣла завтракъ, принесенный ей Гертрудой.
Свѣтъ, болѣе и болѣе проникавшій въ сырую коморку, освѣщалъ чудную картину. Онъ скользилъ по волосамъ Гертруды и обрисовывалъ очеркъ свѣжаго лица, блиставшаго жизнію, весельемъ и довольствомъ; потомъ падалъ прямо на худощавое лицо Галифарды, оживленное въ эту минуту радостью и признательностью.
Снаружи, какъ-будто для большаго контраста, виднѣлось безсмысленное лицо идіота, заглядывавшаго въ лавчонку и ворчавшаго отъ досады потому-что онъ не могъ завладѣть добычей...
III.
Ноно-Галифарда.
Прошедъ нѣсколько разъ передъ лавчонкою стараго Араби, идіотъ Геньйолетъ спрятался за одинъ изъ столбовъ навѣса. Съ жадностію пса, смотрящаго на кушающаго господина своего, слѣдилъ онъ за каждымъ движеніемъ Галифарды.