При взглядѣ на эту комнату, невольно сжималось сердце. Въ печи не было ни огня, ни золы. У голыхъ стѣнъ не стояло даже шкапа, послѣдней мебели нищеты. Смотря на жалкое состояніе кроватей, можно было понять, отъ-чего онѣ были еще тутъ, а не проданы.
Это была квартира семейства Реньйо. Бабушка и Викторія спали вмѣстѣ на одной большой кровати; идіотъ Геньйолетъ спалъ на другой. Направо отъ печки была дверь въ коморку Жана.
Старуха неподвижно сидѣла на кровати. Викторія работала надъ какимъ-то шитьемъ у окна. Глазъ съ трудомъ могъ слѣдовать за быстрыми движеніями опытной руки ея. Но часто она останавливалась... тусклымъ, безнадежнымъ взоромъ смотрѣла она на дворъ...
Тогда идіотъ, сидѣвшій верхомъ на скамьѣ, насмѣшливо глядѣлъ на нее и сочинялъ новый нериѳмованный куплетъ, въ которомъ обвинялъ мать въ лѣности. Геньйолетъ былъ не въ духѣ. Онъ только-что вернулся домой и былъ чрезвычайно-недоволенъ тѣмъ, что ему не удалось поживиться завтракомъ маленькой Галифарды. На окнѣ лежалъ, правда, хлѣбъ; но Геньйолетъ только тогда ѣлъ сухой хлѣбъ, когда отнималъ его у бѣдной служанки добряка Араби.
-- Гдѣ Жанъ? спросила старуха, не произнося еще ни слова съ самаго утра.
-- Онъ уже ушелъ съ своей шарманкой, отвѣчала Викторія.
-- Тютю! гиги! Какъ бы не такъ! закричалъ идіотъ и, сдѣлавъ гримасу, запѣлъ на свой однообразный ладъ:
Да, да, да, да!
Братъ мой Жанъ играетъ на шарманкѣ,
Да заигрываетъ съ хорошенькой сосѣдкой!