-- Умерли!.. продолжала старуха голосомъ, прерываемымъ рыданіями:-- умерли всѣ!.. честные сыновья, счастливыя дочери, улыбавшіеся малютки... всѣ умерли!.. одни за другими... умерли, когда счастіе уже покинуло насъ!.. Бѣдный Геньйолетъ правъ: у мамы Реньйо нѣтъ тридцати-трехъ су, чтобъ заплатить за уголокъ, остававшійся ей въ Тамплѣ!.. У ней ничего не осталось; дѣти ея нищіе, а она окончитъ дни свои въ тюрьмѣ.
Геньйолетъ вытаращилъ безсмысленные глаза.
-- Ого-го! закричалъ онъ, смѣясь:-- мама Реньйо будетъ съ ворами!.. Ого-го-го!
Страшная блѣдность покрыла лицо Викторіи.-- Бабушка наклонилась къ ней и судорожно сжала ея руку. На лицѣ старухи выступила горькая усмѣшка.
-- У меня былъ еще сынъ, проговорила она прерывающимся голосомъ: -- сынъ, имя котораго не хочу произнести... сынъ, убившій отца и превратившій всѣ наши радости въ горе и отчаяніе... Онъ былъ нашъ любимецъ... Мы воспитали его какъ сына богатыхъ и знатныхъ родителей... Онъ зналъ все то, чего мы не знали... мы гордились имъ... Увы! гордымъ Богъ противится... даже мать не должна гордиться своимъ сыномъ!.. Жакъ презиралъ насъ; онъ стыдился насъ... и часто я видѣла, какъ онъ краснѣлъ, опускалъ глаза и отворачивался отъ меня, когда мы встрѣчались на улицѣ... Онъ боялся, чтобъ кто-нибудь не узналъ, что онъ сынъ простой тампльской торговки... Но это еще не все, Боже мой!.. Однажды, мужъ мой съ ужасомъ увидѣлъ, что ящикъ, въ которомъ онъ хранилъ свои деньги, былъ пустъ... Насъ обокрали... маленькое имущество наше, собранное неусыпными трудами и лишеніями, пропало... Воръ же былъ... нашъ сынъ!
Послѣднія слова были произнесены глухимъ, почти-невнятнымъ голосомъ. Старуха съ усиліемъ переводила духъ. Обыкновенно, дошедъ до этого мѣста разсказа, уже тысячу разъ слышаннаго кроткою Викторіею, она умолкала... Но теперь она уперлась на подушку и, приблизившись къ Викторіи, сказала:
-- Дочь моя вчера я была у священника... знаешь, зачѣмъ?
Викторія отрицательно покачала головой.
-- Я спрашивала его, продолжала старуха таинственнымъ голосомъ: -- накажетъ ли Богъ сына, если онъ прогонитъ старуху-мать?
Викторія не понимала; наклонившись еще болѣе къ ней, старуха продолжала: