Викторія пошла въ уголъ, служившій шкапомъ, и сняла со стѣны платье, завернутое въ продырявленную простыню.
Старуха мрачнымъ взоромъ слѣдила за ея движеніями. Она, казалось, состарѣлась еще десятью годами со вчерашняго дня.
Нѣсколько минутъ спустя, старуха надѣла шерстяное платье темнаго цвѣта, встала съ постели и преклонила колѣни для утренней молитвы... Но она была такъ разстроена и взволнована, что безпрестанно сбивалась, и между латинскими изрѣченіями твердила:
-- Я должна видѣть его!.. Не дай, о Боже, чтобъ онъ прогналъ свою мать!..
Она не хотѣла сказать Викторіи, куда отправлялась, и удалилась молча.
Идіотъ Геньйолетъ проводилъ ее до лѣстницы, громко распѣвая; потомъ воротился, сталъ у окна, поднялъ уголъ занавѣски и, устремивъ безсмысленный взоръ на окна Ганса Дорна, проговорилъ:
-- А-га! такъ тамъ водятся свѣтляки... Теперь знаю, гдѣ ихъ можно достать...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Въ то самое время, когда Гертруда возвращалась къ себѣ на верхъ, душевно радуясь побѣдѣ, одержанной надъ отказомъ Жана Реньйо, она услышала голосъ отца, звавшаго ее въ сосѣднюю комнату. Гертруда поспѣшно побѣжала къ печи, чтобъ тотчасъ подать завтракъ отцу; но огонь погасъ во время ея отсутствія, и сгустившійся супъ простылъ въ горшкѣ. Гертруда собрала уголья и принялась раздувать огонь.
Между-тѣмъ, продавецъ платья скорыми, но неровными шагами прохаживался по своей комнатѣ. Промолчавъ нѣсколько минутъ, онъ опять закричалъ: