-- Старый глупецъ!.. сказалъ Реньйо, пожавъ плечами.
На всемъ фасадѣ замка освѣщены были только два или три окна. Огромный замокъ казался погруженнымъ въ тяжелый сонъ. Маджаринъ долженъ былъ постучаться нѣсколько разъ.
Наконецъ, желѣзная рѣшетка отворилась, скрипя на заржавѣлыхъ петляхъ, и путешественники въѣхали на первый дворъ.
Они спросили не графа Блутгаупта, а мейстера Цахеуса Несмера, его управляющаго. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Былъ седьмой часъ вечера. Въ обширной залѣ, слабо освѣщенной двумя лампами, сидѣли четыре человѣка вокругъ высокаго камина изъ чернаго мрамора.-- Налѣво отъ камина стояла кровать съ массивными занавѣсами и балдахиномъ на четырехъ колонкахъ, выточенныхъ изъ чернаго дерева. Вокругъ кровати ширмы изъ ковровъ, образовывавшія нѣчто въ родѣ алькова. За ширмами находилась маленькая дверь въ круглую молельню, устроенную на одномъ углу зданія въ видѣ закрытаго балкона. Налой, украшенный красивою рѣзьбою, молитвенники въ бархатныхъ переплетахъ и образа, составляли все убранство молельни.
Между кроватью и каминомъ, на низкомъ, продолговатомъ столѣ было множество сткляночекъ съ длинными горлышками, чайникъ и серебряныя чашки. Отъ этого стола распространялся лекарственный запахъ, инстинктивно ненавидимый обоняніемъ, какъ запахъ, напоминающій болѣзнь, страданія.
По другую сторону кровати, за драпировкой, была пустая колыбель, украшенная бѣлой кисеей и цвѣтами и какъ-бы приготовленная для ожидаемаго новорожденнаго.
На другомъ концѣ залы сидѣли на табуретахъ въ глубокой амбразурѣ окна пажъ и служанка, и шопотомъ разговаривали между собою.
Пажу было восьмнадцать лѣтъ. Густые, свѣтлорусые волосы его, расчесанные по срединѣ головы, ниспадали кудрями по сторонамъ бѣлаго, нѣжнаго лица его. Въ голубыхъ, обыкновенно кроткихъ глазахъ юноши, по временамъ сверкала молнія твердости и неустрашимости... Его звали -- Гансъ Дорнъ.
Служанкѣ было шестнадцать лѣтъ. Она была простенькая, наивная, хорошенькая дѣвушка, но безъ того лукавства во взоръ, которымъ отличаются французскія субретки. Свѣжесть лица ея была ослѣпительна. Въ чертахъ ея въ эту минуту выражалось безпокойство и, при малѣйшемъ шумѣ, страхъ. Но, по-временамъ, шутки пажа заставляли ее улыбаться и открывать рядъ жемчужныхъ зубовъ. Однакожь улыбка ея была не продолжительна. Молодая дѣвушка какъ-бы раскаивалась въ своей веселости, -- глаза ея обращались къ закрытой кровати и принимали выраженіе почтительнаго состраданія. Ее звали -- Гертрудой.