-- Мнѣ необходимо сейчасъ же видѣть кого-нибудь изъ компаньйоновъ Гельдберга, отвѣчалъ баронъ Фон-Родахъ.
-- Меня прогонятъ, какъ собаку,-- подумалъ Клаусъ, но, не колеблясь ни секунды пошелъ къ конторъ, попросивъ Родаха слѣдовать за нимъ.
Старуха Реньйо съ грустью и завистью смотрѣла имъ вслѣдъ:
-- А меня! произнесла она: -- меня не впустятъ!
Дверь опять затворилась. Старуха осталась одна. Она подняла къ небу глаза, омоченные слезами, и опять опустила голову на грудь... руки ея, сложенныя на колѣняхъ, дрожали...
Баронъ Фон-Родахъ и Клаусъ молча проходили рядъ комнатъ конторы Гельдберга.
Бывшій васаллъ Блутгаупта шелъ впереди съ прежнимъ важнымъ видомъ. Онъ былъ одѣтъ гораздо-лучше барона, тѣмъ болѣе, что, съ самаго прибытія въ Парижъ, послѣдній не успѣлъ еще переодѣться. Старый дорожный плащъ его и сапоги были покрыты пылью.
Прикащики, конторщики и писаря смотрѣли на него мрачнымъ взглядомъ птицъ, заключенныхъ въ клыку. Родахъ же осматривался съ видимымъ удовольствіемъ.
Въ послѣдней залъ была круглая чугунная лѣстница въ бельэтажъ. Клаусъ и баронъ пошли по этой лѣстницѣ, и вошли въ маленькую прихожую, гдѣ сидѣлъ лакей, одѣтый такъ же, какъ и Клаусъ. Ему, вѣроятно, было приказано никого не принимать, потому-что онъ всталъ передъ дверью.
-- Вы знаете, сказалъ онъ Клаусу:-- что никого болѣе не велѣно принимать...