Родахъ вошелъ и затворилъ за собою дверь.
Онъ вступилъ въ обширную комнату, меблированную съ строгою роскошью. На противоположномъ концѣ стоялъ большой письменный столъ чернаго дерева, съ рѣзными ножками. Вокругъ камина изъ чернаго мрамора, стояло въ безпорядкѣ нѣсколько креселъ.
Въ комнатѣ никого не было. Родахъ подошелъ къ письменному столу, на которомъ въ безпорядкѣ лежала кипа бумагъ съ печатными заголовками... Вдругъ въ сосѣдней комнатѣ послышались голоса. Родахъ оглянулся. Дверь была полурастворена. Онъ подошелъ къ ней. Мягкій коверъ заглушалъ шаги его...
Родахъ заглянулъ въ полурастворенную дверь, но никого не было видно; за то онъ могъ слышать.
Разговаривавшихъ было четверо.
У одного былъ молодой, но довольно-грубый голосъ; у другаго въ выраженіи голоса было что-то приторно-ласкательное; третій говорилъ медленно, докторальнымъ тономъ, и наконецъ, четвертый говорилъ жалобнымъ, стариковскимъ голосомъ.
-- Господ а, говорилъ именно этотъ голосъ:-- у меня сердце раздирается на части и обливается кровію, когда я посмотрю на то, что вы дѣлаете!.. Боже мой! Не-уже-ли такой славный, богатый домъ долженъ лопнуть!.. Такія ли дѣла были при достойномъ, почтенномъ старомъ г. Гельдбергѣ?.. Все было просто, чисто, честно! Доходы вѣрные... риска ни малѣйшаго... за то и книги наши можно было хоть напечатать... все на лицо!...
-- Пустыя, ничтожныя дѣлишки, почтеннѣйшій мосьё Моро! сказалъ приторный голосъ.
-- Старинная система! прибавилъ грубый голосъ съ легкимъ нѣмецкимъ произношеніемъ.
Баронъ Фон-Родахъ прислушивался внимательно, и на лицѣ его выразилось внезапное безпокойство.