-- Я забылъ, проговорилъ онъ: -- что крѣпкія стѣны защищаютъ моего отца отъ убійцъ!
-- Послѣ Моисея Гельдберга, продолжалъ Родахъ, вѣжливо поклонившись доктору: -- вѣроятно, пріидетъ очередь дона Хозе-Мира...
Синеватая блѣдность покрыла лицо Португальца.
Кавалеръ Рейнгольдъ задыхался; въ глазахъ его, устремленныхъ на Родаха, выражался непобѣдимый ужасъ.
-- Послѣ дона Хозе-Мира, продолжалъ баронъ: -- разумѣется...
-- Довольно, довольно!.. проговорилъ кавалеръ задыхающимся голосомъ.
Баронъ замолчалъ.
За тѣмъ послѣдовало довольно-продолжительное молчаніе. Каждый изъ трехъ компаньйоновъ по-своему старался преодолѣть свое смущеніе; невыразимо-тягостное чувство овладѣло сердцами ихъ...
Молодой Гельдбергъ очень любилъ своего отца, но себя онъ любилъ еще больше, и потому скорѣе другихъ утѣшился.
Мира, обыкновенно мрачный и пасмурный, измѣнился немного; отчаяніе же Рейнгольда было самое очевидное.