Докторъ замолчалъ, съ трудомъ переводя дыханіе; дикій, хищный пламень вспыхнулъ въ глазахъ его.
-- Торжество его было упоительно! продолжалъ онъ взволнованнымъ голосомъ.-- Сара была очаровательна, какъ перлъ восточный... Никогда еще за долю одной дочери Еввы не досталось столько прелестей... Человѣкъ, обольстившій ее, далеко уже переступилъ за лѣта молодости: онъ могъ бы быть отцомъ своей любовницы; но съ раннихъ лѣтъ этотъ человѣкъ удерживалъ порывы своего сердца и весь предавался уединеннымъ занятіямъ... Онъ никогда до того времени не любилъ... и передъ нимъ внезапно раскрылся рай!..
Родахъ слушалъ, сложивъ руки на колѣняхъ; на лицѣ и въ положеніи его выражалось самое искреннее равнодушіе.
Докторъ же, напротивъ, былъ въ какомъ-то восторженномъ состояніи.
Это составляло странный контрастъ: Португалецъ, обыкновенно холодный и молчаливый, высказывалъ единственную страсть своей жизни, и она изливалась изъ груди его печальною, почти-поэтическою жалобою... но жалоба эта касалась слуха барона какъ пустой, ничего-незначащій звукъ: ни участіе, ни другое какое-либо ощущеніе не выражалось на лицѣ Родаха.
А докторъ, увлекаемый своими воспоминаніями, продолжалъ разсказывать, продолжалъ изливать свою душу, какъ ребенокъ, которому наскучило хранить тайну.
-- Это длилось два или три мѣсяца, сказалъ онъ.-- Послѣ нѣсколькихъ дней такого блаженства, можно жить годы въ одиночествѣ и горѣ!.. Г. баронъ, угадали ли вы, кто былъ этотъ человѣкъ?
-- Нѣтъ, отвѣчалъ Родахъ равнодушно.
Хозе-Мира посмотрѣлъ на него минуту молча.
Казалось, изъ впалыхъ глазъ его, въ которыхъ никогда еще не сверкала даже искра состраданія, готова была выкатиться слеза...