-- Господинъ баронъ, я полагаюсь на васъ и прошу вѣрить, что признательность моя будетъ вѣчна.
Мира протянулъ къ нему руку. Родахъ пожалъ ее.
Они разстались, и въ то самое время, когда Родахъ переступалъ черезъ порогъ, докторъ повторилъ ему въ-слѣдъ:
-- Въ четверкъ, восьмаго февраля, въ полдень!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Это было въ будуаръ, убранномъ весьма-дорогою мёбелью, но безъ вкуса, придающаго цѣнность даже простымъ вещамъ.
Разнородная, причудливая мебель была украшена позолотой; рѣдкій, драгоцѣнный коверъ разстилался по всему полу; богатые обои, покрывавшіе стѣны, почти исчезали подъ картинами, въ которыхъ самое драгоцѣнное составляли рамы. Но все это стоило огромныхъ денегъ, хотя банковые билеты не придадутъ ни вкуса, ни даже того безсознательнаго такта, который достается въ удѣлъ истиннымъ вельможамъ: голова сахара, закутай ее хоть въ парчу, все-таки останется головой сахара, а торгашъ -- торгашомъ... Кромѣ картинъ, были статуэтки, японскія вазы и китайскіе уроды. Каминъ уставленъ до-нельзя; на консоляхъ негдѣ было положить булавки; этажерки ломились подъ тяжестію разнородныхъ вещицъ.
Мы описали кабинетъ Авеля Фон-Гельдберга.
Онъ сидѣлъ передъ каминомъ, напротивъ барона Фон-Родаха.
На молодомъ Гельдбергѣ былъ какой-то невиданный шлафрокъ и невоображаемыя туфли. Не беремся описывать ихъ, предоставляя это воображенію читателя.