Морщинистое чело старика внезапно прояснилось; онъ поворотилъ голову, ожидая болѣе-громкаго крика.
Но все опять умолкло.
Докторъ отдернулъ занавѣсъ. Свѣтъ отъ лампъ, косвенно проникнувъ между драпировкой, освѣтилъ ангельское лицо бѣлѣе кисеи подушки, на которой оно лежало. На кроткомъ, миломъ лицѣ выражалась дѣтская невинность. Кудри бѣлокурыхъ, шелковистыхъ волосъ вились около блѣдныхъ щекъ. Глаза были полуоткрыты, а изъ поблѣднѣвшихъ губъ, казалось, готовилась вылетѣть кроткая жалоба...
Докторъ, не говоря ни слова, пощупалъ ей пульсъ, задернулъ занавѣсъ и воротился на прежнее мѣсто.
Старый Гюнтеръ опять впалъ въ мрачную апатію.
Гансъ и Гертруда, на которыхъ никто не обращалъ вниманія, замолчали при крикѣ молодой графини и смотрѣли на кровать съ грустнымъ сожалѣніемъ.
Опять наступила глубокая тишина. Только слышался ровный стукъ маятника старинныхъ часовъ и унылое завываніе вѣтра на дворѣ.
Слабый свѣтъ лампъ освѣщалъ только одну часть комнаты. Густые занавѣсы, заглушавшіе крики бѣдной страдалицы, мрачныя стѣны, высокія окна съ цвѣтными стеклами, освѣщаемыми по-временамъ луннымъ свѣтомъ, четыре человѣка, неподвижно сидѣвшіе у камина, составляли картину, внушавшую невольный ужасъ.
Когда завыванье вѣтра и скрипѣніе флюгеровъ становилось сильнѣе, Гансъ и Гертруда вздрагивали и сближались.
Гертруда взросла въ замкѣ; Гансъ былъ васалломъ покойнаго графа Ульриха и прибылъ въ Блутгауптъ изъ Гейдельберга.