Тягостна была бы для Рейнгольда исповѣдь его, но тягостнѣе всего было въ ней одно признаніе... признаніе въ низкомъ происхожденіи. Его не безпокоило воспоминаніе о преступленіи; въ смущеніи его не было раскаянія: одна тщеславная, унизительная гордость вызывала краску стыда на лицо его... Онъ страдалъ, страдалъ невыразимо и, можетъ-быть, въ первый разъ съ давняго времени сердце забилось въ груди его.
Не отгадалъ ли баронъ, человѣкъ, одаренный, повидимому, ясновидѣніемъ, -- не отгадалъ ли онъ тайну жизни Рейнгольда?..
Кавалеръ не зналъ, что дѣлать. Онъ стоялъ потупивъ глаза.
Клаусъ инстинктивно понималъ всю опасность своего положенія, будучи свидѣтелемъ сцены, непріятной для его господина; онъ отвернулся и отдалъ бы свое мѣсячное жалованье, чтобъ перенестись какимъ-нибудь волшебствомъ куда-нибудь подальше.
Старая тампльская торговка ничего этого не замѣчала. Она устремила на кавалера Рейнгольда взоръ, въ которомъ вмѣстѣ выражались и неограниченная любовь и необъятная горесть. Она замѣтила удаленіе барона только потому, что подумала:
-- Теперь онъ остался одинъ... вѣроятно подойдетъ ко мнѣ...
И въ глубинѣ огорченной души ея пробудилась надежда... хотя и весьма-слабая, но все-таки надежда.
Путешественники разсказываютъ о наслажденіи, доставляемомъ одной каплей воды послѣ томительной жажды въ знойныхъ стеляхъ. Несчастный узникъ, привыкшій къ мраку своей темницы, принимаетъ и сумерки за блескъ солнца.
Тампльская торговка ждала, и слезы высыхали на рѣсницахъ ея.
Она ждала долго. И въ минуты этого ожиданія, цѣлый міръ воспоминаній пробудился въ душѣ ея.