Эсѳирь не знала какъ и что отвѣчать на неожиданный вопросъ сестры.
-- Хочешь, да не можешь!.. вскричала Малютка:-- ты молода, здорова; сердце твое говоритъ, чувства волнуются... Слушай же: свѣтъ огромная западня, въ которую какъ-разъ попадешься среди бѣлаго дня... Деньги управляютъ свѣтомъ; но и они не успѣли еще истребить всѣхъ предразсудковъ... Еслибъ мы принадлежали къ историческому роду, еслибъ предки наши на полѣ битвы отличились передъ арміями, которыми управляли, тогда я говорила бы съ тобой иначе; но за проступокъ, прощаемый герцогинѣ или маркизѣ, опозорятъ дочь Жида!
-- Но я графиня... начала Эсѳирь.
-- Графиня Лампіонъ, чудная фамилія!.. Повѣрь мнѣ, моя милая, въ нашемъ положеніи мы должны имѣть двѣ тетивы у своего лука, двѣ дороги въ жизни: по одной мы идемъ смѣло, поднявъ голову и съ открытымъ лицомъ, по другой втихомолку, когда никто не видитъ насъ; на одной мы должны быть холодны, строги, добродѣтельны; на другой можемъ дѣлать, что хотимъ... Я знаю дѣвушку, которая всегда спитъ въ каретѣ, чтобъ придать себѣ тончайшую талью; задыхаясь приходитъ она на балъ и весьма-часто мать должна распускать ей шнуровку послѣ первой кадрили... Не лучше ли носить строгій корсетъ только въ свѣтѣ, а дома быть на свободѣ, чтобъ легче перенесть утомленіе бала?.. Ты похожа на эту дѣвушку, Эсѳирь: ты никогда не хочешь снимать корсета; онъ мучитъ, терзаетъ тебя и подъ непріятельскимъ взоромъ свѣта ты хочешь распустить шнуровку!..
-- Я понимаю, что ты хочешь этимъ сказать, проговорила Эсѳирь:-- но...
-- Но что?.. Внѣ свѣта, по другой дороги, по которой мы идемъ съ закрытымъ лицомъ, сколько спокойствія, смѣлости, непринужденности! Люди, съ которыми встрѣчаешься, не знаютъ твоего имени... съ ними сойдешься, разойдешься и потеряешь ихъ изъ вида...
-- Но они могутъ встрѣтить насъ...
-- А развѣ отпереться нельзя?.. Милая моя, природа надѣлила насъ, женщинъ, хладнокровіемъ и присутствіемъ духа -- для чего? Вѣроятно для того, чтобъ мы пользовались этими качествами!.. Можно отпереться, смѣло, рѣшительно, и если мы никогда не провинились предъ свѣтомъ, онъ же заступится за насъ... Онъ не принимаетъ обвиненій, выходящихъ не изъ среды его; онъ не вѣрить тому, чего не знаетъ; онъ считаетъ невозможными проступки, которыхъ не понимаетъ...
-- Но, замѣтила еще Эсѳирь, вполовину-убѣжденная: -- если свѣтъ повѣрить этимъ обвиненіямъ?..
-- Такъ что же? Все-таки за цѣлую жизнь удовольствій, наслажденій, мы рискуемъ не болѣе, какъ рисковали бы за нѣсколько минуть радости, волнуемой страхомъ, схваченныхъ на лету и похожихъ скорѣе на пытку, нежели на наслажденіе... Ты знаешь, сестра, что въ наказаніяхъ свѣта нѣтъ степеней: за легкій проступокъ онъ наказываетъ такъ же строго, какъ за преступленіе... и -- ужь если заслуживать фешёнебльнаго остракизма, такъ лучше за дѣло, нежели за вздоръ... Но всѣ эти разсужденія напрасны, ибо, вопервыхъ, свѣтъ ничего не узнаетъ, а во-вторыхъ, не повѣритъ...