При чтеніи записки, ее увлекъ порывъ гнѣва, потому-что новость нечаянно поразила ее; она даже не думала о возможности подобнаго результата.
Она сама проводила Франца, отправлявшегося на вѣрную смерть; противникъ его былъ искусный фехтовальщикъ, а тотъ не умѣлъ держать шпаги въ рукахъ.
Съ-тѣхъ-поръ, какъ она пробудилась послѣ крепкаго и спокойнаго сна, она не иначе думала о Франце, какъ о покойникѣ,-- даже, раза два или три, какъ-будто сожалѣла о прекрасномъ, смѣломъ, веселомъ юношѣ, замиравшемъ отъ любви въ ея объятіяхъ... Да, она сожалѣла о немъ! Проснувшись, она даже покачала прелестной головкой и сказала:
-- Жаль!..
Но въ извѣстныхъ случаяхъ сожалѣніе тѣсно связано съ удовольствіемъ.
Сара была очень-весела: Францъ зналъ ея тайну; онъ одинъ зналъ ее и унесъ съ собою въ могилу. Итакъ, нечего было опасаться!..
Но теперь открывалось, что могила его была вырыта слишкомъ-рано. Францъ остался живъ; слѣдовательно, и опасность, угрожавшая Сарѣ, не миновалась. А опасность эта была велика, потому-что Францъ зналъ многое...
Человѣкѣ самый храбрый содрогнется, чувствуя, какъ остріѣ шпаги проникаетъ ему въ грудь... Отъ самаго храбраго человѣка можно требовать только того, чтобъ онъ всталъ еще послѣ полученнаго удара.
Малютка была героиня: она не только встала послѣ полученнаго ею удара, но даже улыбалась.
Увлекать за собою другихъ въ пропасть, въ которую сама стремилась, было потребностью ея натуры. Въ первую минуту гнѣва, она, конечно, не разсуждала, но инстинктъ внушилъ ей, что не слѣдуетъ открывать извѣстія, сообщеннаго ей докторомъ Мира.-- Эсѳирь колебалась еще; не надобно было давать ей повода отказаться.