Съ-тѣхъ-поръ, какъ баронъ Родахъ, по призыву довѣрчиваго гостепріимства Ліи, вошелъ въ эту комнату, лицо его мало-по-малу омрачалось. Вмѣсто живой радости, которую онъ ощутилъ при первомъ свиданіи съ возлюбленной, имъ овладѣвало возраставшее безпокойство, и онъ уже не отвѣчалъ на ласки молодой дѣвушки... Взоръ его былъ по-прежнему устремленъ на нее, но въ немъ выражалось болѣе-и-болѣе тягостное чувство.
Брови его насупились подъ вліяніемъ горестной мысли; щеки его поблѣднѣли и горькая улыбка выступила на устахъ.
Бѣдная Ліа ничего не примѣчала и продолжала изъявлять свою радость.
Наконецъ, страданіе барона до того усилилось, что она не могла не замѣтить его, и вдругъ замолчала посреди весело-начатой фразы.
-- Что съ вами, Отто? спросила она боязливо.
Отто долго не отвѣчалъ; но наконецъ, глухимъ, тихимъ голосомъ сдѣлалъ вопросъ, отвѣта на который страшился болѣе смерти.
-- Ліа, спросилъ онъ: -- зачѣмъ вы въ этомъ домѣ?
Мололая дѣвушка посмотрѣла на него съ изумленіемъ,-- потомъ робко улыбнулась.
-- Правда, сказала она:-- вы не знаете, Отто... вы считали меня до-сихъ-поръ дочерью моей доброй тётушки Рахили...
Родахъ слушалъ, не переводя дыханіе.