Она безпрестанно и громко смѣялась, любила обходиться фамильярно и говорила голосомъ капрала.
Столъ былъ хорошо накрытъ; бѣлье чистое, посуда фарфоровая и серебряная. Только передъ нею и другомъ ея стояло по бутылки того фіолетоваго вина, которое дѣлаетъ неистребимыя пятна на скатертяхъ простонародныхъ кабаковъ.
Комната была обширна и мёблирована какъ гостиная. Два кресла, крытыя краснымъ бархатомъ, диванъ, стулья около стѣнъ почти новы и не походили на вещи, купленныя по случаю;-- комнату эту можно было принять за обыкновенную гостиную, случайно обращенную въ столовую, еслибъ по стульямъ и столамъ не было разбросано множество самыхъ разнородныхъ вещей.
Тутъ валялись шубы, меха, куски блондъ, старыя перчатки, отданныя въ мытье, муфты, платья, корсеты и дюжина старыхъ панталонъ.
Стѣны, обклеенныя обоями съ яркими, разноцвѣтными узорами, были увешѣны множествомъ маленькихъ, ярко раскрашенныхъ литографій.
На каминѣ стояли великолѣпные часы во вкусѣ временъ Лудовика XV, а по сторонамъ ихъ двѣ уродливыя фарфоровыя чашки.
Комната освѣщалась двумя желтыми сальными свѣчами, всаженными въ дорогіе подсвѣчники.
Мадамъ Гюффе придвинула Малютке кресло и присѣла въ четвертый разъ, вызвавъ на свое лицо пріятнейшую изъ своихъ улыбокъ.
Мосьё Ипполитъ все еще думалъ, куда бы запрятать руки и насвистывалъ національную польку, воображая, что такъ водится въ хорошемъ обществѣ.
Обѣдъ только-что начинался. Мадамъ Батальёръ указала своему другу на дверь, сказавъ ласковымъ голосомъ: