Общій хохотъ и остроты заглушали ее. Кавалеры и дамы, танцующіе и нетанцующіе, всѣ собрались въ тѣсный кружокъ около несчастнаго кавалера Рейнгольда, который все еще стоялъ на столѣ, служившемъ ему пьедесталомъ. Испуганный, съ страшными проклятіями и местью на сердцѣ, онъ ёжился и, потупивъ развязанные глаза, не смѣлъ ни пошевельнуться, ни взглянуть на толпу, осыпавшую его громкими насмѣшками.
Во все время онъ не произнесъ ни слова; онъ не могъ дать себѣ отчета, что дѣлалось вокругъ него, и задыхался отъ страха; кровь стыла въ его жилахъ; вставные зубы стучали другъ о друга и готовы были выпасть. То было нѣмое, горькое отчаяніе тѣхъ несчастныхъ жертвъ, надъ которыми индійскіе людоѣды ругаются предъ ихъ закланіемъ.
Это-то отчаяніе именно и забавляло дамъ; онѣ не могли насмотрѣться на голову неизвѣстнаго человѣка, гладкую какъ яйцо, блѣдную отъ лба до подбородка.
-- Надо бы крылушки, сказала Золотая-Пуговка, подошедъ еще ближе.
-- Мальчикъ! закричала Графиня:-- подай колчанъ Амуру!..
И новый залпъ хохота раздался вкругъ кавалера.
Іоганнъ, оттертый толпою отъ своего патрона, пытался приблизиться къ нему и по-временамъ обращался съ просьбами за него, но напрасно. Впрочемъ, онъ и не слишкомъ надрывался; порою далее и на его пасмурномъ лицѣ; пробѣгала злая улыбка. Фарсъ ему нравился; жалкое положеніе хозяина забавляло его.
Кромѣ вдовы Табюро, негодовавшей за своей конторкой на то, что никто не слышалъ ея возгласовъ, въ залѣ только одинъ человѣкъ не принималъ участія въ общемъ весельѣ: это былъ Фрицъ, неподвижно сидѣвшій въ своемъ углу, понуривъ голову и положивъ руку на фляжку съ водкой. Онъ ничего не видѣлъ; хохотъ и насмѣшки глухимъ шумомъ летѣли мимо ушей его.
Но вдругъ раздался такой пронзительный крикъ и хохотъ, что Фрицъ вздрогнулъ, поднялъ голову и какъ-бы съ просонья обвелъ вокругъ безсмысленнымъ взглядомъ.
Увидѣвъ издали возвышавшееся надъ толпою лицо кавалера, онъ вздрогнулъ.